ходят-ходят, чай весь Петербург обойдут: меньше гроша принесут домой! Кажись, думают люди, что коли с музыкой человек ходит, так ему весело и есть не хочется! а не все равно – такой же нищий: подайте Христа ради, вот и все. Постой, я спрошу, что они собрали вчера? на дачу ходили!

И старуха, смеясь и подмигивая, встала, подошла к стене и, постучав, закричала;

– Мадам, а мадам!

Гам продолжался; ответа не было.

– Эй, гер, гер! {Господин. (Ред.)} – гаркнула старуха во все горло.

И то напрасно. Наконец она потеряла терпенье и начала стучать в стену. Все смолкло; только один кашель продолжался.

– Мадам, что достали вчера? а?

– Два двугривенных! – крикливо ломаным языком отвечал женский голос.

– Ха, ха, ха! едва хватит починить обувь; чай, хорошо прогулялись! стоило за семь верст итти киселя есть. Два двугривенных!

И старуха пошла в угол и стала прилежно рыться в куче старых сапог и башмаков.

– Ну, вот хорошая еще парочка, хоть и разные, – ворчала она, откладывая в сторону башмаки.

За стеною снова начался гвалт.

– Который час? – спросила Полинька.

– Да девятый есть… вот я спрошу.

И старуха опять застучала в стену:

– Эй, мадам, который час?

– Девять час! – закричал тоненький голос.

– А! значит, они сейчас пойдут.

– Ах, мне тоже нужно итти домой! – сказала Полинька.

– Ну, иди с богом! Если что променять понадобится, вспомни меня; дом знаешь… ну да только спроси, как придешь в наш переулок, Дарью Рябую… ха, ха! (Старуха засмеялась и начала одеваться.) Пойдем, я тебя провожу.

Полинька ужасно обрадовалась. Они вышли в сени; старуха заперла дверь. Уже совершенно рассвело, но, кроме ребятишек да собак, никого не было видно на улице. Старуха хотела запирать калитку, но вдруг остановилась и, раскрыв ее шире, сказала:

– Шарманщик тоже идет; вот мы вместе все и пойдем.

Едва пролез через калитку худой и тощий, небритый человек с шарманкой за плечами. Волосы его были уже наполовину седы, платье оборванное, под носом табак. Ремень от шарманки плотно врезывался в его плечи и впалую грудь; за ним выступала долгоносая женщина, высокая, худая, одетая довольно чисто, но бедно и слишком легко; она несла двухлетнего ребенка и заботливо окутывала его своим большим шерстяным платком. На другой ее руке висела складная подставка. Белобрысая девочка, в ситцевой кацавейке, в шерстяной сеточке, заключала шествие; только в ней не заметно было уныния: она весело постукивала бубном в колени и с аппетитом доедала кусок хлеба.

– Гут морген! {Доброе утро. (Ред.)} – сказала старуха шарманщику.

– Здравствуйте! – отвечал он, низко сгибаясь под тяжестью шарманки.

– Пора?

– Да, пора.

И они разошлись в разные стороны.

– Кто твои родные? как ты живешь? чем живешь? – расспрашивала старуха Полиньку, шагая так скоро, что усталая Полинька едва успевала за ней.

Полинька решилась итти к Надежде Сергеевне и потом уж возвратиться домой вместе с ней, чтоб отстранить малейшее подозрение соседей о своих ночных похождениях.

– Благодарю вас, прощайте! – сказала она, увидав себя в знакомой улице.

– Ну, прощай; если понадобится что, не забудь меня.

– Прощайте!

И Полинька рассталась со старухой. Узнав, что Полинька не ночевала дома, Кирпичова кинулась домой, чтоб потребовать объяснения у мужа.

Она вспомнила, что Кирпичов вчера уж слишком усердно просил ее написать записку, чтоб приехала Полинька, что записку эту он сам передал артельщику, и не сомневалась, что он принимал участие в похищении
страница 176
Некрасов Н.А.   Три страны света