окна которого (числом три) казались вросшими в землю, а до крыши можно было достать рукой, старуха постучала в крайнее окно и, обращаясь к Полиньке, сказала:

– Вот мы и дома!

– Что, небось испугала детей! Чай, думали: трубочист пришел! – маня за собой Полиньку, говорила старуха человеку, стоявшему за калиткой и страшно кашлявшему.

– Ja {Да! (Ред.)} – отвечал немец, дрожа от холоду (он был очень легко одет). Они вошли в сени. Ощупав дверь, старуха достала из кармана ключ и отперла ее.

Полинька вошла в комнату, низенькую и мрачную; навес крыши не допускал, много свету в маленькие окна, которые внутри комнаты были ближе к потолку, чем к полу. Бедно было в комнате, освещенной лампадкой; лоскутки наполняли ее; старые платья грудами лежали во всех углах; иные висели по стенам. Шляпы мужские и женские, остовы зонтиков, старые башмаки – словом, все, что требовалось для туалета дамского и мужского, можно было выбрать здесь, и все в самом негодном виде.

– Ну, красавица моя, гостья дорогая, – говорила старуха, засветив свечу и поставив ее на стол, – ляг, отдохни, полежи… хочешь, я тебе кофею сварю? согрейся.

В голосе старухи было столько радушия, что Полинька без отговорки сняла салоп и шляпку. Увидав ее без шляпки, старуха вскрикнула и, взяв со стола свечу, поднесла к лицу Полиньки.

– Что вам? – невольно спросила Полинька.

– Так, так; не бойся; так… ишь ты, какие волосы славные! чудо! Вот тоже хорошие, да что! дрянь перед твоими!

И старуха вытащила длинную-длинную косу из своего узла.

– А какие длинные! – заметила Полинька.

– Ну зато нет глянцу такого! У меня, видишь, жилица бедная такая: так вот она обрезала косу и дала продать.

Старуха, спрятав косу своей жилицы, взяла Полинькин бурнус и стала рассматривать и вертеть его.

– Еще новый, совсем новый, – говорила она с сожалением. – А как сносишь, принеси мне; да еще чего старого нет ли? я тебе променяю на что угодно… на ситец… ну, на что пожелаешь.

И старуха подсела к Полиньке и стала с жадностию ощупывать ее платье.

Полинька так была утомлена, что глаза ее невольно смыкались, и она чувствовала, как понемногу теряет сознание и последние силы; все члены ее будто замерли. Сидя подле нее, старуха что-то ворчала; но Полинька ничего не понимала и скоро заснула. Детский плач разбудил ее; но она была так слаба, что едва могла открыть глаза.. Старуха сидела посреди комнаты на полу, окруженная лохмотьями; на ее безобразном носу торчали очки в медной оправе, опутанной нитками она порола небольшим ножичком старый сюртук.

– Ничего, спи, – сказала она, заметив, что Полинька приподнялась, – это жилицыны дети плачут.

Послышался детский кашель.

– Ишь ты, цростудили его. Вот зачем таскали на дачу! Да и то правда, – прибавила старуха, усмехнувшись, – с кем же его было оставить?.. Ну, не хочешь ли кофею?

– Нет-с, благодарю!

За стеною послышались удары в бубен, и пискливый детский голос затянул в нос немецкую песню.

– Это что?! – спросила Полинька.

Старуха усмехнулась и стала тихонько, сиплым голосом, подтягивать.

– А дочь шарманщика учится, – сказала она.

Девочка кричала во всю глотку, ребенок плакал, мужчина кашлял, женский голос бранился по-немецки.

– Вот так веселье: кто плачет, кто поет… Чего хочешь, того просишь! – заметила старуха.

– Кто тут живет?

– Шарманщик с женой да с двумя детьми. Немчура бедный, прежде держал токарный магазин, да проторговался, а в подмастерья не годился: глаза плохи! вот и мыкают горе. Жаль их! иной раз
страница 175
Некрасов Н.А.   Три страны света