-


Каютин докончил романс.

– Неужели и в Петербурге его знают? Не правда ли, прелестный романс? Сколько чувства!


Ах, тяжела моя верига.


– Спойте что-нибудь, – сказал Каютин.

– О нет, я боюсь!

– Чего?

– В Петербурге все такие насмешники… Уж чего не говорят про нас, бедных провинциалок… право, уж даже смешно!

– Помилуйте, как можно! да вот я… откровенно скажу, что я нигде так приятно не проводил времени, как у вас.

Лукерья Тарасьевна (так звали молодую) быстро встала, села у фортепьян и сделала фальшивый аккорд.

– Правда, – спросила она, – что петербургские женщины не умеют любить?

– Отчего вы так думаете?

– Они все холодны: столичная жизнь их портит. Природа, о природа!..

И молодая снова застучала по клавишам.

– Я не могу судить о всех женщинах вообще, но и в Петербурге любят.

И Каютину невольно представилась Полинька в чистенькой, уютной комнатке.

– Спойте что-нибудь! – сказал он, не желая продолжать разговора.

– Я ничего не знаю, право; я так редко пою; у меня только и есть два-три романса любимых.

– Ну, спойте любимый.

Лукерья Тарасьевна выпрямилась, откашлялась и запела басом:


Где б ни был он,

Ему привет, ему поклон.


Голос был так могуч, что Каютин вздрогнул. Почти каждое слово произносилось с особенным ударением, и глаза певицы были постоянно устремлены на Каютина. Скоро окружили фортепьяно слушатели. Молодая выла все громче и громче и, наконец, неистово ударив по клавишам, вскочила и кинулась к балкону. Все засуетились, уговаривали ее не ходить в сад; но она не послушалась и скоро исчезла в темной аллее.

Каютину было не совсем ловко, и, чтоб скрыть свое смущение, он начал фантазировать. Ему стало грустно; он готов был отдать теперь свою жизнь, лишь бы увидать Полиньку. Все, кроме нее, исчезло для него; он заиграл вальс, по которому они часто вальсировали, Потом песню башмачника, которую певала Поленька.

Слушатели стояли кругом в молчании. Лукерья Тарасьевна, облокотясь на фортепьяно, страстно глядела ему в глаза.

– О, спойте что-нибудь! – сказала она, когда он перестал играть.

И другие подхватили:

– Пожалуйста, пожалуйста!

Ему хотелось уйти и быть одному; но его силой усадили, жужжа: -

– Да сыграйте, да спойте!

Сердитый, он сильно ударил по клавишам и дико запел.

Похвалы посыпались градом. Когда он спел все, что помнил из опер, один из старикашек подошел к нему, с чувством пожал ему руку и дрожащим голосом сказал:

– Зачем вы не едете в Италию? Поезжайте в Италию.

– Денег нет, – отвечал Каютин и запел водевильный куплет.

Публика пришла в такой восторг, что, казалось, кто-нибудь сейчас выскочит и предложит ему денег на усовершенствование голоса. Целый вечер чуть не носили его на руках; даже молодой, забыв нечаянное бегство жены в сад, бил в ладоши, обнимал Каютина и упрашивал погостить. Каютин благодарил, но отговаривался, предвидя опасные последствия дальнейшего своего пребывания у молодых. И он не ошибался: Лукерья Тарасьевна точно была сильно увлечена его молодостью и ловкостью, а старик-муж уже враждебно посматривал на любезность своей супруги к гостю. Даже пасынок был уж слишком предупредителен и одно ухо вечно направлял в ту сторону, где разговаривал Каютин с его мачехой.

Отправляясь спать, Лукерья Тарасьевна нежно улыбнулась Каютину и выразительно сказала:

– До завтра, мосье Каютин!

Он был в затруднительном положении: никто не хотел с ним прощаться, все твердили "до завтра!"

Комнату отвели ему очень чистую,
страница 113
Некрасов Н.А.   Три страны света