здравствуй! — отвечала небрежно женщина лет тридцати, с лицом, бровями, ресницами, губами, глазами и волосами пепельного цвета. Роста она была очень высокого и неимоверно сухощавого сложения, грудь впалая, пуки длинные, плечи сутуловатые, которыми она поминутно передергивала. К довершению прелестей, одна щека у ней припухла, что придавало ее лицу какое-то постоянно гордое, саркастическое выражение.

Она была горничная Любской и в эту минуту распивала кофе.

— Олена Петровна, матушка, будь моей Кате второй матерью.

— Ну, что нужно? — грубо перебила горничная прачку.

— Замолви словечко: скажи, что, мол, сударыня, пришла прачка.

— Что учишь-то! разве не умею говорить, что ли? Чего ты хочешь?

— Попросить вашу барыню, чтоб она замолвила словечко об Кате.

И прачка умильно глядела на горничную, которая презрительно отвечала:

— А! небось теперь: «Олена Петровна, мать вторая!» — а то, не спросясь никого, полетела… туда же — хочет, чтоб дочка актрисой была!

— Матушка Олена Петровна, посуди сама: ну что я, бедная, ну куда я ее пристрою?

— А отчего она не может быть прачкой аль горничной? чем мы хуже ее? Не в свои сани садишься!

Прачка тяжело вздохнула и с покорностью отвечала:

— Олена Петровна, ведь я ей мать. Ну как не пожелать своему детищу счастья?

— Великое счастье — кривляться! — с презрением воскликнула горничная и вслед за тем грубо прибавила постучавшемуся в дверь: — Ну, кого еще несет?

Дверь раскрылась: показалось лоснящееся лицо небольшого мужчины средних лет, опрятно одетого.

— Ах, Семен Семеныч! — передернув плечами, закатив под лоб свои пепельного цвета глаза и заморгав быстро ресницами такого же цвета, нежно воскликнула горничная.

Семен Семеныч был камердинер Калинского. Он с утонченного учтивостью расшаркался с горничной и с прачкой, у которой осведомился о здоровье мужа, на что получил ответ:

— А что ему, батюшка, делается! лежит себе да возится с негодными котами.

— Ваша барыня спит? — спросил, улыбаясь, Семен Семеныч.

— Хороша барыня! — насмешливо отвечала горничная и с любопытством спросила: — А вам на что, Семен Семеныч?

— Вот-с!

И Семен Семеныч показал письмо, лукаво улыбаясь.

— Ну уж… право… вы ведь знаете, как она мне грозила, если я буду с вами знакома.

— Ничего-с! тут вот-с насчет ихней Катеньки сказано-с!

— Ах, боже ты мой, родной, ну как его милость… — завопила прачка.

— Ну что горланишь! — сказала горничная и, закатив глаза, обратилась к Семену Семенычу: — Вы уверены, что из этого письма ничего не выйдет?

— Не извольте сумлеваться: я лукавствовать с вами не стал бы, — отвечал Семен Семеныч и подал горничной небольшой из серой бумаги мешок, сказав нежно: — Не угодно ли полакомиться, Елена Петровна?

— Ах-с, я и так бы… зачем? — жеманясь, проговорила горничная.

Семен Семеныч, вскрыв его, поднес горничной, лукаво глядя на нее, и сказал:

— Отведайте: по вкусу ли?

— Что это, ах… как это можно… какой вы, право! — радостно восклицала горничная, схватив мешок. И, вынув из изюма кольцо с бирюзой, она надела на свой костлявый длинный палец.

— Золото-с, с настоящей бирюзой-с! — проговорил Семен Семеныч.

Дверь в сени с шумом раскрылась: ввалился чрезвычайно высокий мужчина в фризовой шинели и басом прокричал:

— Завтра репетиция «Дочери-преступницы», в одиннадцать ровно!

— Ну что вопишь, словно режут!

— Да ведь надо же, так требуется, Олена-матушка.

— Ну, мужлан!

— Дай водочки!

— Как же! здесь не кабак.

— Ишь, злая!

И
страница 73
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро