чего вы от меня требуете?

— Очень простой вещи: явиться опять ко мне в дом и сознаться той, которой вы наговорили глупостей, что всё вами сказанное — чистейший вздор…

— Ваше требование выходит из границ. Нет! я никогда не унижусь! придумайте другое средство, — гордо сказала Любская.

— Другого нет! советую согласиться, если вы не хотите нажить себе самого страшного врага! — таким угрожающим голосом сказал Тавровский, что Любская с досадой отвечала ему:

— Я не ребенок: не стращайте меня!

Но вдруг ее лицо озарилось радостью; она засмеялась и весело сказала:

— Извольте, я на всё согласна, — только на одном условии.

— Какое? — с любопытством и поспешно спросил Тавровский.

— Вы должны ужинать у меня накануне вашей свадьбы! — сказала актриса.

Павел Сергеич нахмурил брови, потом усмехнулся и сказал:

— Это только вам могут прийти в голову такие условия.

— Согласны? — кокетливо спросила Любская.

Тавровский подумал и сказал:

— Я готов! Мне ужасно надоели ссоры, объяснения. Я согласен!

— Вашу руку, — поспешно сказала Любская.

— Вот она.

— Я сейчас же еду.

— И умно сделаете!

Они расстались так дружно, как будто между ними и тени не было неприятностей.

Люба еще находилась под влиянием страшного визита, как ей доложили опять о желании Любской видеть ее. Люба в испуге не велела принимать; но Любская стояла уже в дверях и бросала умоляющие взгляды. Ее голос, взгляд, манеры, походка — всё выказывало женщину под тяжким бременем раскаяния. Она была бледна, глаза красны и впалы. Если бы не вечер и не сильное волнение Любы, может быть, она заметила бы, что всё это было искусственно.

— Я пришла у вас просить прощенья… — тихим голосом сказала актриса.

— Не у меня, а у него вы должны просить прощенья, если любите его, — нетвердым голосом отвечала Люба, верно припомнив слова Тавровского, что иначе надо было бы говорить с Любской.

— Слова, сказанные раздраженной женщиной, не есть оскорбление мужчине. Нет! я у вас должна просить прощения. Я обдумала свой поступок и ужаснулась его! Меня увлекла любовь; но я актриса и не имею тех прав, как другие женщины.

— Почему?

— Условия нашей жизни выходят из ряда; свобода, которою мы пользуемся в некоторых случаях, есть в то же время страшная преграда для нас. Я сама чувствую смешную сторону моих надежд и спешу уверить вас, что счастье ваше с ним будет прочно. Он один из благороднейших людей, и я готова дать клятву, что он не сделал ни одного поступка в своей жизни, за который вам как жене его можно краснеть.

— Как же вы говорили утром? — воскликнула удивленная Люба.

— Повторяю вам, я говорила в бреду.

Люба свободно вздохнула.

— Простите раскаивающейся женщине… Вы можете заметить по моему лицу, что должна я была перечувствовать с той минуты, как оставила вас.

Люба испугалась бледности и страдальческого вида Любской, которая продолжала почти шепотом:

— Позвольте мне уйти: я… чувствую, что силы меня оставляют…

И она пошатнулась, идя к двери.

— Сядьте: вы упадете! — сказала Люба, подбежав к актрисе, которая зашаталась и облокотилась на ее плечо. Но она скоро очнулась; как бы удивленная, вспоминала, казалось, где она, глядела на Любу, осматривалась и наконец, заплакав, сказала:

— Как вы добры! вы простили меня, вы не испугались поддержать женщину, оскорбившую вас. О, возьмите, возьмите его! он вам одним должен принадлежать!

И актриса, сорвав медальон с своей груди, поцеловала его и, оставив в руках растроганной Любы, поспешно вышла.
страница 380
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро