Анет, и она спросила Марка Семеныча, кому принадлежала маленькая библиотека ее.

— А что? — спросил он.

— Может быть, я поступила нескромно, но я прочла заметки в книгах.

— Как вы их нашли?

— Мне кажется, тот, кто писал, должен быть очень несчастлив.

— Вы жалеете о нем?

— Кто же писал?

— Это была комната Веры и ее любимые книги; но когда ее не стало, то я в тяжелые минуты часто приходил туда и…

— Так это ваши…

— Вас удивляет?

Анет молчала. Тогда Марк Семеныч наставительно сказал:

— Никто, кроме вас, мне кажется, не знает, какие глубокие раны в моем сердце. Сожаление пустых людей только растравляет их, и потому я стараюсь иметь личину довольную. Да, одни лицемерят, чтоб приняли в них участье, а я, я решаюсь на это, чтоб избегнуть его. Я горд и хочу только одного искреннего участья.

Марк Семеныч мог говорить свободно с mademoiselle Анет: это было после обеда, во время прогулок детей по саду; часто они выходили даже из калитки в поле.

Наконец Надежда Александровна сняла с себя карантин, потому что на ее наружности не было и тени болезни. Она небрежно отвечала на поклон mademoiselle Анет и оставляла ее без внимания, как будто она была невидимкою для нее.

Гостиная Надежды Александровны была полна молодых людей и дам, исключая Тавровского, который не показывался в дом с того дня, как пела mademoiselle Анет.

Однажды, когда садились за стол, лакей известил о прибытии Тавровского. Надежда Александровна так поспешно встала с своего места, на котором она уже сидела, что mademoiselle Клара закашлялась.

Вошел Тавровский. Он раскланялся с хозяйкой и хозяином дома, потом со всеми и сел возле Надежды Александровны, которая приказала поставить ему прибор. Она спросила:

— Что значит, что вас столько времени не было видно?

— Я был на охоте.

— Целую неделю? — язвительно воскликнула Надежда Александровна.

— Да.

— Странно! а Мари мне говорила, будто бы она вас видела…

— Ошиблась: приняла другого за меня, — отвечал Тавровский и, обращаясь к Эженю, продолжал: — Ну что? как идет твое рисованье?

— Очень хорошо! я теперь рисую головку… — отвечал Эжень.

— Портрет с mademoiselle Авет! — подхватила, смеясь, Софи.

— Неправда! — покраснев, перебил ее Эжень.

— Да, да! ты сам меня спрашивал, похоже ли.

Mademoiselle Анет покраснела.

Мисс Бетси запыхтела и сделала замечание Софи, что она стала говорить очень скоро.

— Да, это правда, и манеры у ней стали какие-то резкие! — подхватила Надежда Александровна.

Краска сменилась бледностью у mademoiselle Анет.

— Немудрено: живость mademoiselle Клары очень увлекательна. Она так грациозна… — смеясь, сказал Тавровский.

— Я не беру на себя выговора, потому что Софи, кроме класса, не бывает со мной, — отвечала mademoiselle Клара.

— И я тоже! — заметила мисс Бетси.

Слезы дрожали на ресницах у mademoiselle Анет. Она сидела потупив глаза. За столом вдруг воцарилось молчание.

Младший сын, сидевший возле mademoiselle Анет, вдруг сказал с грустью:

— Папа, она плачет!

Глаза всех устремились на бедную, сконфуженную mademoiselle Анет.

— Какая чувствительность! — презрительно воскликнула Надежда Александровна.

Mademoiselle Анет не выдержала, и слезы ручьями потекли по ее лицу; она едва слышно произнесла извинение и встала из-за стола.

Марк Семеныч, подав ей руку, повел ее из столовой. Возвратись на свое место, он с сердцем сказал:

— Надинь! это жестоко, это… — Надежда Александровна смеялась так весело и простодушно, что Марк
страница 354
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро