отвечал Иван Софроныч. — Но я не понимаю, почему должен отвечать вам.

— Я новый управляющий господина Тавровского, — отвечал Зацепа с низким поклоном. — Извините, батюшка, может, что грубое сказал: я человек простой; но душа у меня добрая, — прибавил он скороговоркой, как бы в скобках, и продолжал прежним голосом: — Если угодно удостовериться, документец со мной.

Он отправился в свой карман и вручил Ивану Софронычу документ. Пока Иван Софроныч рассматривал доверенность, данную Тавровским новому управляющему, Зацепа говорил:

— Изволите усмотреть: мне поручено управление Софоновым и мне же вверено принять имение согласно описи, и в чем окажется недочет…

— Недочета ни в чем оказаться не может, — перебил Иван Софроныч. — Напротив, имение улучшено и доход увеличен.

— Не сомневаюсь. Но желаю знать — извините грубое слово, не умею говорить красно, — куда девалось девяносто десятин строевого лесу?

— Лес продан.

— Так-с. С разрешения владельца?

— Я имел нужду в наличных деньгах и нашел выгодным продать часть леса, — сказал Понизовкин.

— Так-с. Но в доверенности вашей было ли упомянуто о праве продавать что-либо?

— Нет-с. Но я имел словесное разрешение владельца действовать по своему усмотрению в некоторых случаях.

— Стало быть, мне необходимо узнать, подходит ли под сказанное разрешение продажа леса? — заметил новый управляющий. — И прекрасно, батюшка! Подходит, так и беспокоить вас больше не буду!

— Что же, если нет? — спросил с беспокойством Иван Софроныч. — Во всяком случае деньги не пропали: ими исправлена и улучшена фабрика, которая теперь в полном ходу…

— Всё так-с, — возразил Зацепа сладким голосом. — Исправление, улучшение — важное дело, но, сами изволите знать, — темное! Извините, я человек простой, говорить красно не умею. А девяносто десятин лесу видный был косячок! Надо правду сказать!

Понизовкин вспыхнул.

— Советую вам поговорить сначала с Павлом Сергеичем: он довольно знает, способен ли я к тому, в чем вы меня подозреваете! — возразил он запальчиво. — Я не привык слушать…

— Извините, извините, — перебил Зацепа, в лице которого мгновенно выразилось такое отчаяние, как будто он был на охоте и, целясь в бекаса, нечаянно подстрелил лучшего своего друга. — Извините! я вас, кажется, огорчил? Видит бог, без намерения!.. Эх! Афоня, Афоня! — продолжал он с упреком, обращаясь к самому себе. — Вечно ты наговоришь вздору! А всё простота! погубит она тебя когда-нибудь, и добрые люди скажут: «Погиб от собственной своей простоты!» (при последних словах даже слезы показались на его глазах, как будто он уж действительно погибал и слышал над своею головою горестный приговор добрых людей). Не поверите, — продолжал он, обращаясь к Ивану Софронычу и постепенно возвышая голос, — говорить не умею, льстить не умею, кланяться способности бог не дал, унижаться не мое дело, притворствовать, лицедействовать, клеветать мать и отец на смертном одре запретили! (При каждом периоде он делал паузу и загибал свой толстый и красный палец, как будто боясь пропустить которую-нибудь из своих добродетелей.) Так и мотаюсь по свету, и притом круглая сирота, — прибавил он жалобно, причем в глазах его снова показались слезы. — Даже сколько раз места лишался, в беду попадал — всё через свою простоту. Но честь свою сохранил и правды никогда ногами не попирал! — заключил он энергически.

Так как Иван Софроныч не обнаружил особенного участия к страданиям и рыцарской твердости господина Переваленко-Зацепы, то последний, окончив свой
страница 290
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро