удовлетворительные. Но это не могло увеличить его тоски, которая охватила его душу при первой догадке. «Зачем, — думал себе Генрих, — честному человеку вдруг уйти куда бы то ни было, не сказав ему ни слова, и притом уйти в шляпе с чужими деньгами». Однако ж он снова возвратился в трактир, где обедал, и снова услышал те же ответы от служителя и буфетчика, который, сверх того, заинтересованный убитым видом и дрожавшим голосом Генриха, спросил:

— Да вам на что его, батюшка?

— Как на что! — отвечал Генрих тихо, как человек, измученный горем. — Он ушел… в своей шляпе.

Буфетчик выпучил на него глаза в недоумении.

— То есть в вашей шляпе, хотели вы сказать? — заметил он, переглянувшись с товарищем, стоявшим за буфетом.

— Нет, в своей… да там были мои деньги… то есть не мои…

Генрих замолк, вздохнув.

— Много денег? — спросил буфетчик, снова переглянувшись с товарищем, вероятно сомневаясь, как, дескать, его деньги попали в чужую шляпу.

— Сорок тысяч, — проговорил Генрих машинально и пошел от буфета.

— Никак совсем рехнулся малый-то! — сказал буфетчик своему товарищу. — Слышь ты: сорок тысяч, говорит, в чужой шляпе!

— А бог его знает, — возразил тот, провожая глазами Генриха, который между тем выходил вон из трактира, — может, и впрямь так было.

— В шляпе! сорок тысяч! — повторил буфетчик в размышлении и, помолчав, прибавил: — Эк его угораздило!

Через час Генрих стоял в стороне от ярмарки на мосту небольшой речки. Опершись на перилы, он в каком-то окаменелом положении всматривался в черную неподвижную воду и не замечал проходивших мимо торговцев, которые весело и шумно расходились с ярмарки по своим временным квартирам.



Часть двенадцатая



Глава LVI

Борьба

Потеря места управляющего была ощутительна Ивану Софронычу, любившему деревенскую жизнь и деятельность. Но он не ожидал гибельных последствий, которые повлекла она за собою.

Спустя несколько дней после ссоры Тавровского с управляющим к Ивану Софронычу явился господин, совершенно незнакомый, и просил уделить ему четверть часа времени.

— Позвольте узнать, с кем имею честь говорить? — спросил Понизовкин.

— Переваленко-Зацепа, Афанасий Кузьмич, — отвечал посетитель, низко кланяясь и сладко улыбаясь. Господин Переваленко-Зацепа был малоросс, средних лет, среднего роста и средней дородности. Его руки, ноги, голова, плечи, равно и черты лица, не отличались тонкостию отделки: всё было крупно и аляповато; за плечами торчал небольшой горб; на животе болталась сердоликовая печатка. Он ходил в длиннополом сюртуке и говорил на «о»; в левом ухе носил медную серьгу, или, лучше, обломок серьги, с которым никогда не расставался: он уверял, что так привык иметь в ухе серьгу, что даже дурно слышал, когда вынимал ее. В критические минуты он имел привычку дергать за нее, и она, казалось, служила ему источником вдохновения.

— Я к вашим услугам, — сказал ему Иван Софроныч. — Но какое дело вы можете иметь до меня?

— А вот: вы, батюшка, были управляющим у господина Тавровского в Софоновке?

— Так точно.

— В числе угодий приняли вы лесу строевого и дровяного семь тысяч пятьдесят десятин?

— Принял.

— Приняли? ну и будем помнить: приняли семь тысяч пятьдесят десятин лесу, — значительно произнес Переваленко-Зацепа и продолжал: — В ведомости вашей, ныне представленной владельцу, означено налицо: строевого лесу две тысячи шестьсот десятин, дровяного — четыре тысячи триста шестьдесят; а всего — шесть тысяч девятьсот шестьдесят десятин?

— Так, —
страница 289
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро