вспоминая о нем, вспоминали в то же время о своих деньгах, занятых Винтушевичем у кого на несколько дней, у кого на несколько часов, в количествах, соответствовавших более или менее счастливой мысли, какая озаряла его в минуту займа. Сожаление дам о потере любезного и услужливого Винтушевича также равнялось сожалению о тех вещах, которые он обобрал у них для поправки или обмена. Некоторые сбирались спросить о Винтушевиче у его тетушки; но она давно что-то не выезжала никуда, а после, когда стала выезжать, то на ней уже не было прежних брильянтов.

Камердинер Винтушевича доложил, что человек, спрашивающий его, был какой-то старик, и описал костюм его и физиономию.

— Письмо, говорит, есть и дело нужное. Должно быть, попрошайка-с! — прибавил он спокойно.

Винтушевич углубился в размышление, продолжая сидеть против зеркала, хотя операция бритья была кончена.

— Позови! — сказал он наконец решительно и еще пристальнее начал что-то высматривать в зеркале, в котором через минуту отразился красный нос и красные глаза вошедшего посетителя.

Винтушевич вскочил и, быстро обернувшись к нему, спросил в недоумении и досаде:

— Ты как узнал, что я здесь? Что тебе нужно? какое письмо?

Посетитель молча подошел к Винтушевичу и, подав письмо, сказал:

— Велено отдать… вам или кто случится в городе из знакомых…

— Из знакомых? — заметил Винтушевич, презрительно взглянув на посетителя. — Лучше не нашли, с кем бы послать, кроме тебя! Пьяница! — прибавил он, срывая конверт.

— Пусть пьяница. Да я никого не выдам, — проговорил посетитель, голос которого хрипел и прерывался кашлем.

— Не выдам! Ты думаешь, я забыл твою последнюю штуку! — снова заметил Винтушевич, читая письмо.

— Что ж! ведь я и сам потерял всё, что было тогда, — грустно отвечал посетитель. — Эх, батюшка, полно сердиться' Дело-то начинается славное! — прибавил он таинственно, кивнув головой на письмо, и разразился кашлем, который захватил ему дух.

— Ну что ж! — сказал Винтушевич, бросая письмо на стол. — Меня приглашают на ярмарку. Я и без того ехал туда.

— А насчет сигарочника-то… — возразил посетитель.

— Ну да! — перебил Винтушевич в досаде на то, что посетителю известно содержание письма. — Мало ли что!.. — забормотал он, кружась по комнате, — Мало ли кто едет отсюда с деньгами, да попробуй!.. Будто легко!..

— Везет-то человек молодой, — проговорил посетитель, — Генрихом зовут: я видел его вчера в веселой компании.

— Пьет? — отрывочно спросил Винтушевич, продолжая кружиться.

— Нет, там не пил…

— Ничего?

— Ничего. Один меня, кажись, узнал, — дополнил посетитель после минутного молчания, — тот, что, помните, пустил в меня…

— Ничего не помню! — перебил Винтушевич, между тем как посетитель указывал на свой шрам. — И не заикайся мне о том, что было! Или я тебя выгоню!

— Я только так, чтобы не испортить дела…

— Да ты уж испортил его! — закричал в досаде Винтушевич. — Сам же говоришь, что этот, как его… этот глупый мальчишка ничего не пьет. А тут вдобавок другой еще узнал тебя: расскажет тому и напугает некстати!

— Попутчика ищет через газеты… — продолжал посетитель, терпеливо пропуская замечания Винтушевича, который между тем взъерошивал свои черные курчавые волосы и кружился всё шибче и шибче.

Наконец в лице Винтушевича ясно обозначилось присутствие счастливой мысли.

— Ну ладно, убирайся! — заключил он, видимо успокоенный. — Хорошо, ступай!

Но посетитель не шел.

— А насчет пропитания, — проговорил он, — там написано…

— То
страница 280
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро