так ты думал, что по тебе здесь соскучились, — заметил иронически сын ложного мастера.

— Что ж, может быть, и было кому соскучиться, — произнес незнакомец, качая головой в раздумье. — Эх, братцы, горько вспоминать! — вдруг заговорил он с чувством, ударив себя в грудь. — Ведь у меня дочь здесь была… ехал я к ней с деньгами, да не довез… и ее не отыскал; да и ладно, что не отыскал (он махнул рукой)… а всё-таки взглянул бы теперь на нее хоть издали!.. Налейте, родные, еще рюмочку.

— Ты бы поискал ее хорошенько, — сказал сын ложного мастера, — да не здесь, не в кустах, а в городе.

Но ответа на это не последовало от незнакомца, который, проглотив еще рюмку, с наслаждением обсасывал губы и, казалось, не чувствовал уже ничего, кроме приятного ощущения, произведенного действием третьей рюмки, выпитой натощак.

Генрих хотел было спросить незнакомца, как звали его дочь, вспомнив историю детства Саши, но удержался, как бы боясь открыть в нем ее отца.

Затем налили себе по рюмке вывескной живописец и сын ложного мастера, который воскликнул:

— Да здравствует фабрикант Штукенберг и его сигары! Генрих! желаю всяких благ от его щедрот!

— Желаю успеха в поездке! — прибавил вывескной живописец.

И, осушив рюмки, приятели принялись за яичницу, забыв о незнакомце, который, сверкая красными глазами, старался не проронить ни одного слова из разговора приятелей.

Гарелин продолжал всматриваться в лицо незнакомца и наконец спросил его:

— А сколько лет тому как ты ехал на прииски?

— Десять, ровно десять, благодетель мой! — отвечал он скороговоркой, видимо обрадовавшись возможности продолжать разговор. — Много воды утекло! — прибавил он, настроиваясь на печальный тон.

— И много водки выпито! — перебил сын ложного мастера. — Оставь его, Гарелин: яичница простынет!

Но Гарелин продолжал:

— А этот шрам, что у тебя на голове, — ушибся, что ли?

— Нет, родной, не ушибся…

И незнакомец начал рассказывать о жестоком поступке с ним какого-то буйного молодого человека, с которым он встретился в трактире, на пути к золотым приискам, между тем как сын ложного мастера поминутно прерывал рассказчика обращениями к Гарелину:

— Охота же тебе слушать! наскажет он, пожалуй, с три короба! Ему, вишь, еще рюмочку хочется!

Несмотря на это, эффект трогательного рассказа, казалось, был несомненный: внимание Гарелина увеличивалось с каждым словом; голос рассказчика, размоченный водкой, уже не хрипел, а только дрожал приличным рассказу образом, как у опытного актера в роли благородного отца. Но вдруг, в самую чувствительную минуту, когда рассказчик указал пальцем на свой шрам, Гарелин яростно вскрикнул, стиснув зубы:

— Пррочь! пошел прочь!

И оп искал глазами, чем бы швырнуть в рассказчика, который что-то бормотал, озадаченный таким странным действием своей истории на слушателя. Наконец Гарелин схватил стакан, и незнакомец скрылся в кустах.

Приятели не узнали своего всегда спокойного товарища, который в эту минуту был страшно зол и бледен.

— Что с тобой, Гарелин? — спросили они в один голос.

— Что он тебе сделал? — с упреком сказал Генрих, которому стало жаль старика.

— Ничего не сделал! Он надоел мне — вот и всё.

— Ты бы хоть попробовал яичницы-то! — приглашал его сын ложного мастера.

Но Гарелин просил оставить его и пролежал всё время, не трогаясь с места.

На возвратном пути, однако ж, он первый заговорил о незнакомце.

— Тебе странно, — сказал он Генриху, — что я обошелся так с человеком, без того убитым, как видно
страница 275
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро