Софроныч отыграл деньги, проигранные Тавровский Брусилову, и тут же разорвал векселя, переданные ему Брусиловым.

Все поздравляли Тавровского и объявили в один голос, что каждый из них желал бы иметь такого дядьку до глубокой старости. И тут же многими лицами сделаны были Ивану Софронычу шутливые предложения перейти к ним в дядьки за двойную цену. Иван Софроныч, в сильной радости, смеялся, благодарил, отшучивался по-своему и вообще доставил много удовольствия компании своею наивностию, забавными ухватками и честной, правдивой речью. За ужином подпоили его (старику немного было нужно, чтоб потерять голову: он уж и так был пьян от радости), Иван Софроныч расходился, описывал свои молодые годы, походную жизнь, свое житье в Овинищах (причем старик прослезился, вспомнив Алексея Алексеича), — словом, как явление совершенно новое в кругу, где все лица пригляделись более или менее друг к другу, обычные разговоры прислушались и надоели, Иван Софроныч всех занял и много способствовал к оживлению ужина. Многие, в том числе и Брусилов, приглашали его к себе. Но всех больше в этот вечер был удивлен Тавровский, до того времени не знавший своего управляющего. Тавровский увидел, что Иван Софроныч успел уже привязаться к нему и решительно не понимал за что: он не знал, что сердце Ивана Софроныча так уж было устроено самою природою, что Ивану Софронычу довольно было прожить безбедно и спокойно год в селе Софоновке, чтоб навсегда остаться преданным его владельцу.

— Ну, Иван Софроныч, — сказал Тавровский, когда они возвратились домой, — как же мы с вами рассчитаемся? Теперь я ваш должник.

— Вы? помилуйте, батюшка Павел Сергеич, да каким же образом? — возразил Иван Софроныч.

— Софоновку вы отыграли?

— Точно, я. Да чьими деньгами?

— Своими… то есть теми, которые я вам подарил.

— Подарили? — повторил Иван Софроныч. — Да какие же тут подарки, когда жалованье платится по условию! Нет, батюшка, деньги были ваши.

— Нет, Иван Софроныч, — горячо возразил Тавровский, — моя воля была их вам не дать.

— Да моей воли не было взять.

— Да ведь вы уж взяли.

— Взять взял, а помнить помнил, чьи они. А взял потому, что попробовать счастья хотел — Софоновку отыграть, коли вам не посчастливится! Вот и отыграл! — с торжеством прибавил Иван Софроныч.

— И получите половину, — сказал Тавровский. — Мой долг отдать вам по крайней мере половину: вы рискнули двумя тысячами, может быть единственными…

— Да говорю вам, что они не мои были! — резко перебил Иван Софроныч, вспылив. — Ну а если б и мои, так разве вы не помните, когда я стал играть: не вы ли изволили сами сказать, что заплатите мне, если я проиграю?

Тавровский вспомнил, что действительно говорил что-то подобное.

— Ну так статочное ли дело! разве я жидовин какой, что, выигравши, буду брать, когда, проигравши, не сам бы платил. Рассудите сами, батюшка!

Тавровский стал уговаривать его взять хоть сорок тысяч, привезенные им. Иван Софроныч наконец согласился, вспомнив о дочери. В порыве щедрости Тавровский тут же хотел их отдать ему. Но Иван Софроныч не взял.

— Помилуйте! — сказал Иван Софроныч. — Успеем еще. А теперь у вас у самих только и есть.

— Ну как хотите!

Прощаясь с Иваном Софронычем, Тавровский предложил ему свою коляску — доехать домой; но Иван Софроныч предпочел пройтись пешком. Он шел, пошатываясь, размахивая руками, и всю дорогу пел одно слово: Софоновка! Со-фо-но-вка! Софффоновккка! Добравшись наконец до своей квартиры, он разбудил Настю и сказал ей:

— Настенька!
страница 254
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро