нетвердым голосом, и Тавровский не без удивления заметил слезу, покатившуюся по разгоревшейся его щеке, — Да зачем же изволили и посылать туда старика? — заключил Понизовкин плачущим голосом.

— Что делать, любезный мой Иван Софроныч! — сказал Тавровский. — Во всяком случае вы можете быть уверены, что место управляющего в другом моем имении, куда я сам ездил, будет ваше.

— Батюшка Павел Сергеич, что вы изволили подумать? Вы мало еще изволите знать старика! Видит бог, вас берегу. Софоновка — клад, золотое дно; помяните мое слово, через пять лет она будет давать двести тысяч доходу, и продавать ее не следует!

— Я бы рад, да как же быть?

— Да уж как хотите, а не извольте продавать.

— А вот если отыграюсь, — с улыбкой отвечал Тавровский, — так не продам.

— Отыграетесь? В самом деле, — воскликнул с живостью Иван Софроныч, — ведь можно еще отыграться? Так чего и торопиться продажей!

— Можно и отыграться, Иван Софроныч, а можно и еще проиграть, — заметил Тавровский.

— Да! — сказал, спохватившись, старик и, подумав, спросил Тавровского: — А вы хорошо изволите играть?

— То есть счастливо ли? — отвечал Тавровский. — А бог знает! Нужно, однако ж, признаться, что в первый раз играю в такой степени несчастливо. В последнее время в Баден-Бадеие я был в выигрыше до полутора миллиона.

— Да, видно, проиграли опять? — спросил Иван Софроныч.

— Нет, прожил… в один месяц, — прибавил Тавровский с улыбкой. — А часть, правда, и проиграл. С той поры я долго не играл и вот теперь плачусь за тогдашний выигрыш.

— А кто у вас выиграл нынче? — спросил Иван Софроныч.

— Брусилов.

— Не знавал, — заметил Иван Софроныч. — Честный человек?

— То и убийственно, что честнейший и совсем играть не умеет. Он страшно богат, — играет, как и я же, потому что скуууу-чно… — Тавровский произнес последнее слово протяжно, зевнул и потом прибавил:- Он обещал быть у меня сегодня вечером; посмотрим, может быть, и отыграюсь.

— Не рассердитесь, — сказал Иван Софроныч.

— Что прикажете?

— Позвольте мне ужо прийти посмотреть.

Тавровский рассмеялся.

— Хорошо, приходите; только берегитесь, Иван Софроныч!

— Я играть не буду, — сказал старик, — а так, полюбопытствовать.

— Ну, не ручайтесь! А кстати: возьмите же свои деньги!

Уже без всяких отговорок Иван Софроныч взял назначенные ему Тавровским две тысячи пятьсот восемьдесят четыре рубля шестьдесят семь копеек и уложил в карман. Затем он откланялся и удалился. А Тавровский принялся зевать, зевать бесконечно.

С того времени как мы расстались с Тавровским, в нем произошла значительная перемена. Отложив свою свадьбу, по настоянию Натальи Кирилловны, на неопределенное время и поселившись в Петербурге, он скоро предался снова своему прежнему образу жизни. Благодатное впечатление кроткого, простого, как сама природа, существа, которое научило его сердце биться давно пережитыми юношескими ощущениями и находить радости в тихой деревенской жизни с природой, книгами и любовью, изгладилось в нем довольно скоро. Сначала его интересовали письма Любы, и он охотно и аккуратно отвечал ей, — потом стал писать реже. Письма его делались всё короче. Люба, как бы почувствовав перемену в нем, тоже стала писать не так часто, и наконец всё прошедшее начало представляться Тавровскому в смутном тумане. И кончил он тем, что начал вести самую рассеянную и пустую жизнь и наконец, как мы уже знаем, проигрался. Как ни был значителен его проигрыш, ему, однако ж, жаль было не денег. В нем жила безотчетная, но
страница 250
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро