будто только заметив, что Иван Софроныч еще не ушел, — сколько вы привезли денег — сорок тысяч с чем?

— Сорок две тысячи пятьсот восемьдесят четыре рубля шестьдесят семь копеек, — поспешно сказал Иван Софроныч.

— Так сорок тысяч оставьте, а остальные возьмите в награду за ваше усердие и честность.

Слезы подступили к сердцу управляющего.

— Не того жду я, — сказал он. — Я много доволен вашей милостию, а если позволите старику слово сказать…

— В другое время, Иван Софроныч, — благосклонно отвечал Тавровский.

— Нет уж, теперь, батюшка, теперь, коли милость будет! — воскликнул Иван Софроныч, приближаясь к Тавровскому, и продолжал с возрастающим жаром: — Сердце болит, глядя, как вы убиваться изволите, — а из чего? Ведь уж, осмелюсь доложить, дело сделано; горевать поздно, а лучше подумать, как пособить горю.

— Какому горю? — равнодушно спросил Тавровский.

— А как же, батюшка, я ведь знаю. Не рассердитесь глупому слову старика: попроиграться изволили, слышно?

— Кто вам сказал? — спросил Тавровский, всё еще не приподнимаясь с дивана и не поворачивая головы, но уже несколько живее.

— Как же, батюшка? Мне и князь Горбатов говорил, и Александр Екимыч говорил.

— Что ж они говорили?

— Да князь сказал, что полтораста тысяч изволили проиграть, а Александр Екимыч так божились, будто даже двести!

— Так лгут же они оба! — резко воскликнул Тавровский, вскакивая с дивана и останавливаясь перед Иваном Софронычем. — Не полтораста и не двести тысяч, а триста пятьдесят!

— Как, вы изволили проиграть триста пятьдесят тысяч?

— Да, и через неделю должен заплатить.

— Через неделю?

— Я дал честное слово.

— Изволили дать честное слово, так, конечно, следует заплатить через неделю. Да как справиться? Много недостает еще?

— Да полчаса тому назад, — отвечал, улыбаясь, Тавровский, — недоставало ровно трехсот пятидесяти тысяч, а теперь недостает немного меньше.

Иван Софроныч подивился и отчасти огорчился, что Тавровский может шутить в таких обстоятельствах и таким делом.

— Как же вы думаете быть? — спросил он.

— Продадим или отдадим Софоново, — отвечал равнодушно Тавровский.

— Как, Софоново продавать? — воскликнул с необыкновенным жаром Иван Софроныч. — Нет уж, извините! Софоново продать невозможно!

— Отчего же?

— Да оттого… оттого, что я… что я… я не позволю… не допущу!

Тавровский посмотрел на него с удивлением. Глаза старика блистали, лицо горело; весь он был полон страстного одушевления.

— Что вы хотите сказать? — спросил Тавровский.

— Продать Софоново?! — воскликнул Иван Софроныч. — Софоново продать! Павел Сергеич! осмелюсь спросить: изволили вы бывать в Софонове?

— Раз был.

— Что же?

— Ничего, вид недурен.

— А земля, земля?

— И земля, говорят, хорошая.

— Говорят, хорошая! — повторил Иван Софроныч с досадой. — Говорят! Не хорошая, а клад, сокровище! Положишь труда крупицу, а она, матушка, воздаст четвертями да целыми закромами! Что хлеба родится, какого хочешь: пшеницы ли, ржи, ячменю, гречихи! Какие сенокосы! а рыбные угодья? Да если б ваша милость и с тетушкой-княгиней и со всеми родичами изволили жить там, так во весь круглый год ниже единой плотицы прикупить не приведется! А лес, лес какой? и на самом Днепре-голубчике! Я думаю, три века растет, если не больше; есть такие деревищи, что сто богатырей во сто дней с места не сдвинут; выдолби, проруби окна, и дом готов… А мельницы какие у нас? а фабрика?… И такое сокровище продать… продать? — повторял Иван Софроныч
страница 249
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро