тысячи душ, фабрика бумажная, два года никаких доходов не собирали; всё привел в порядок, долги уплатил, фабрику увеличил; до двадцати пяти тысяч будет давать; сенокосы какие; а земля, земля-матушка! да только живи да благословляй бога… и, слышишь ты: всё мелочи!!! Да что же у него не мелочи, скажи, Петруша?

— Так, Иван Софроныч, да, понимаете: не оттого, а уж такой карактер — месяц весел, и год целый весел, да вдруг как схватит его сплин… оно, понимаете, по-французски так называется, а по-нашему выходит — вроде черной немочи, — так день, два, неделю иной раз лежит, ничего не говорит, никого не велит пускать… почти в рот крохи не берет; разве вдруг спросит бутылку клеко, — выпьет и опять ляжет и еще сердитее смотрит…

— Так! — сказал Иван Софроныч. — Да отчего же такая болезнь происходит?

— А господь знает! Случается, приволокнется — ну, неудачи, что ли? Вот и слег… либо дуэль какая…

— Дуэль! — с ужасом воскликнул Понизовкин. — Разве он и дуэли имеет?

Камердинер захохотал.

— А то небось нет? Да как мы за границей жили, так, верите ли, месяца не проходило, чтоб не было дуэли. Бывало, придет домой и говорит: собирайся, через час едем! Уж и знаю — значит, недаром! И всё, понимаете, одна выходит притчина…

Петр лукаво усмехнулся и подмигнул.

— Господи боже мой! — произнес Иван Софроныч. — Да как он еще жив остался!

— Да ему всё нипочем. Раз десять ранен был — мигом поправится и марш опять дальше. Да то ли еще? Семнадцать раз ногу ломал — срастется, и пошел опять, словно ни в чем не бывало!

— Подлинно чудно! — сказал Иван Софроныч. — Ну, и теперь, стало, что-нибудь такое? — спросил он.

— Нет, дуэли не было. А вот что: сказать правду, так я знаю притчину.

— Что такое? — с живостью спросил Иван Софроныч.

— Боюсь! не любит, когда я о нем рассказываю.

— Ну да я никому, а может, пособить сумею.

— Вряд ли; дело-то, видите, такое…

— А что?

— Да уж сказать разве: попроигрался!

— Проигрался!

— Да. И денег у нас совсем нет, — чем платить?

— Ну, еще не беда. Я привез деньги — расплатится. А много проиграл, слышно?

— Да тысяч сто, должно быть.

— Сто тысяч! — воскликнул с ужасом Иван Софроныч. — Ну, не будет столько. Да как же его, сердечного, угораздило? Ведь большая сумма, большая сумма сто тысяч!

Раздался звонок.

— Ну, прощайте, Иван Софроныч! заходите!

Камердинер ушел к барину, а Иван Софроныч спустился с лестницы и, медленно пробираясь по тротуару, предался соболезнованию о проигрыше Тавровского. Иван Софроныч был так устроен природою, что чужое горе часто трогало его больше собственного, а если он кому-нибудь служил, то уж предавался ему душой и телом. Поэтому проигрыш Тавровского сильно озадачил его, и старик изыскивал в голове своей способы, как бы помочь беде. Ничего, однако ж, придумать он не мог. Тоска напала на него страшная, и он не знал, что делать. Не получив аудиенции у Тавровского, Иван Софроныч вздумал наконец навестить двух его родственников, которых имения находились поблизости имений Тавровского. Ивану Софронычу поручено было собрать и привезти в Петербург сведения о состоянии их. Здесь было больше удачи; старый князь, двоюродный дядя Тавровского, тотчас принял Ивана Софроныча и посадил; но тут ждал бедного старика новый удар. Между разговором князь спросил:

— А что Павел Сергеич? Видели его?

— Сейчас был у них, но не видал: сегодня не принимают.

— Бедный Павел Сергеич! — заметил князь. — Ему не до того: проигрался!

— Слышал, слышал, ваше сиятельство! —
страница 247
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро