буквально в поте своего черного лица.

— А сапоги перечистил? — спросил с важностью Петр у черного помощника.

— Перечистил, — отвечал мальчик довольно чисто по-русски.

— И платье готово?

— Готово; только фрак да жилеты…

— Фрак не тронь! где тебе еще фраки чистить? — с важностью сказал Петр. — И до жилетов, я уж говорил, не дотрогивайся. — У меня, Иван Софроныч, — продолжал он, — обращаясь к гостю, — такой порядок: фраки и жилеты всегда сам чищу.

— Хорошее дело, — сказал Иван Софроныч.

— С нежной вещью и обращенье нужно нежное, — порешил Петр. — Эй, ефиопина! попроси Матрену Ивановну кофейку сварить. Да щипцы тащи.

Мальчик ушел.

— …Что, Иван Софроныч, деревня как?

— Ничего, Петруша; все тебе кланяются.

— Здорова матушка?

— Здорова, да уж больно стара стала; всё только и грезит, как бы тебя увидать, Петруша. Вот бы ты побывал у нее. Да вот она и письмецо прислала.

Иван Софроныч достал письмо и подал Петру.

— Экое ведь необразование! — с негодованием воскликнул Петр, прочитав письмо. — Что вздумала? Видишь ты: «Иван Софроныч скоро назад поедет, так ты бы, Петруша, отпросился с ним побывать». Ха! ха! ха! Ну можно ли вообразить такую вещь…

— Что ж, Петруша, она стара; видеть тебя хочет, так вот и написала.

— Деревенщина она! — возразил Петр. — Шутка ли, что забрала в голову? Мне барина оставить? Да как же барин без меня? Да она просто с ума сошла. Уж я же ей напишу…

— Ну, не огорчай ее. Ведь она любя…

— Любя?.. Да ведь она должна знать, что коли я барину нужен, так как же мне, забившись в такую глушь… да и отпустит ли еще? да и я поеду ли еще, спросила бы. Вот уж подлинно деревенщина! Медведи там у них, что ли, живут, никаких порядков не знают. Что выдумала! Ха! ха!

И негодование камердинера возрастало более и более.

— Да еще они жалуются, — сказал Иван Софроныч, — какие ты им подарки прислал. Матери, слышно, прислал складной футлярчик с пружинкой. «Не знаю, — говорит старуха, — что и делать с ним! раскроешь — словно опахало модное, с перегородочками, а сложишь — словно блин!..»

Петр расхохотался.

— Блин! Вот уж подлинно наказание мне с ними, Иван Софроныч! — сказал он голосом, заискивающим участия. — Хочешь, чтоб всё получше было, как у добрых людей водится, которые понимают образование, а выходит просто стыдно слышать. Блин! Я ей послал вещь хорошую, ценную и модную, а она говорит — блин!

И он грустно опустил голову и задумчиво прибавил:

— Просто срам с ними!

— Да что же ты ей послал, Петруша?

— Портмонней, — отвечал Петр.

— Как?

— Портмонней — ну, в чем деньги носят. Вот такую штучку, — прибавил Петр и подал Ивану Софроиычу свой кожаный тисненный золотом портмоне, раскрыв его сначала своими неуклюжими, толстыми пальцами, которые, впрочем, были украшены ногтями непомерной длины.

Искоса посмотрев ногти камердинера, которые тот принялся чистить и обтачивать стальной пилочкой, Иван Софроныч сказал, с любопытством оглядывая портмоне:

— Грешный человек! я и сам в первый раз вижу такую вещь.

Петр пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — А у нас так ни в чем больше и не носят денег. Вещь хорошая, модная.

— Так, да ты бы послушал, что старуха говорит. «Прислал, — говорит, — сынок механику такую мудреную: пишет, что туда деньги кладут; а какие у меня деньги? коли случится меди гривна-другая, так я и в платок завяжу, — а бывает, дадут гривенник либо четвертак в лавочку сходить, так я и во рту донесу…»

Петр сделал презрительную гримасу.

— Ты бы ей,
страница 244
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро