глядела такими глазами на Павла Сергеич», что он сконфузился и, не окончив фразы, начал другую:

— Впрочем, оставим ее в покое; она далеко от тебя. Я прошу тебя удалить и ее брата.

— За что же… и его? — холодно спросила Люба.

— Положись на мою опытность и любовь к тебе: если я прошу этого, значит, так надо.

— Нет, я этого не сделаю, — подумав, отвечала решительно Люба.

Павел Сергеич в негодовании вскочил с своего места и, как бы не помня сам себя, смеялся, пожимал плечами, повторяя с гневом:

— Это просто забавно! это уж ни на что не похоже! — И, быстро обретясь к удивленной Любе, он с сердцем сказал:- Ты не согласна на мою просьбу; а знаешь ли, что этот мальчишка, твой лакей…

— Он мне брат! — с упреком заметила Люба.

— Всё же он лакей для других! Да этот дикарь забил себе в голову… разве ты не видишь, что он любит тебя не…

— Да, я знаю, он очень любит меня! — с уверенностью перебила его Люба.

Тавровский пожал плечами и, смотря на Любу как бы ссожалением, сказал:

— Ты для меня загадка! такая наивность, мне кажется, уже слишком странна в девушке. Знаешь ли, что я потому требую его удаления…

— Почему? — быстро спросила Люба.

— Он… влюблен в тебя, — с отвращением произнес Павел Сергеич.

Люба смутилась страшно, но потом тотчас же засмеялась.

— Так ты мне не веришь? — обидчиво спросил Тавровский.

— Мы с ним играли вместе: вот как он меня любит.

Павел Сергеич так был увлечен досадою, что долго и подробно раскрывал перед Любой все мелочи ревнующей любви. С трудом и не скоро он мог убедить наивную девушку в необходимости удаления цыгана и в таких красках описал последствия, если он останется, что Люба дрожала вся. Она дала слово своему жениху, что цыган будет удален к его приезду.

Для Любы столько новых чувств раскрылось, что прощание с женихом совершилось скоро и не было ей тягостно, — она спешила остаться одна.

Проводив своего жениха до леса, Люба воротилась и села на то же место, где они сидели вместе. Устремив глаза, влажные от слез, на гладкую поверхность озера, она долго оставалась в этом положении. Глазам ее беспрерывно являлись три лица: Стеша в слезах и лохмотьях, ее брат с угрожающим лицом и Павел Сергеич — с какой-то красивой женщиной. Эти лица как бы выходили из озера и снова исчезали в нем. Люба припомнила всё до малейшей подробности: свою встречу с Павлом Сергеичем, их знакомство, последний разговор, даже взгляд, брошенный на нее Тавровским, когда они простились. Она так была погружена в раздумье, что не заметила курчавой головы, выглядывавшей из высокой травы невдалеке от нее, и не слышала едва заметного шелеста, как будто кто полз в траве.

Когда стало садиться солнце, Люба, позлащенная им, отвела усталые глаза от озера, устремила их на солнце и снова впала в прежнюю задумчивость. Грусть разлита была в каждой черте ее лица, и слезы струились по бледным щекам.

Шорох в лесу заставил Любу вскочить на ноги; радость вдруг озарила ее лицо, даже жилы забились на ее висках: она глядела в лес, в котором показалась фигура цыгана.

Тяжело вздохнув, Люба молча пошла к лодке; цыган последовал за ней. Лодка отчалила. Цыган греб; Люба смотрела пристально на него.

— Илья! — строго сказала Люба.

Цыган вздрогнул. Каждое слово, тихо сказанное, резко раздавалось на воде и вторилось эхом.

— Ты любишь меня? — продолжала Люба.

— Ты знаешь.

— Ты скажешь мне всю правду?

— Я никогда не лгал тебе!

— Ты желаешь ли, чтоб я вышла замуж за него?

— Если он любит тебя, то я очень
страница 236
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро