допустили…

— Значит, твои родные не захотят, чтоб ты женился и на мне, потому что я дочь цыганки.

— Будь покойна: они не узнают тайны вашего дома.

— А если?..

— Я теперь не мальчик и имею право делать что мне вздумается.

— Если так, то я выйду за тебя замуж, но не прежде, как узнаю, что та, на которой ты обещал жениться, не хочет за тебя замуж.

— Люба, ты приводишь меня в отчаяние своими детскими понятиями о вещах. Ну какая женщина, не только актриса, не захочет выйти замуж за человека с моим богатством и именем?

— Если бы я тебя не любила, я не пошла бы за тебя замуж.

— Ты! но таких, как ты, нет, может быть, нигде. Да, Люба, я первую тебя полюбил — всё прежнее были одни капризы праздной жизни. Я сначала думал, что любовь моя есть что-то вроде братского чувства к тебе; но теперь я вижу, что любовь моя гораздо сильнее и что страсть мою мне много стоило труда сдерживать; потушить ее я не могу ничем.

Тавровский говорил с таким увлечением, что голос его, и без того необыкновенно мягкий, так был гармоничен, что Люба слушала его, как пение. Обвив талию своей невесты и приложив ее голову к своему плечу, он продолжал вкрадчивым голосом:

— Если ты любишь меня, то я попрошу одного доказательства.

— Я всё готова сделать для тебя! — отвечала Люба таким голосом, что Павел Сергеич с жаром поцеловал ее.

— Тебе одной, кажется, суждено сделать из меня порядочного человека, — сказал он. — Да, одно твое слово, сказанное таким голосом, выше самых пылких уверений других женщин. Я уеду спокойно, что никто другой не отымет тебя у меня.

— Ты всегда знал, что я никого больше не полюблю. Скажи, чего же ты хочешь — какого доказательства?

— Люба! — странным голосом сказал Тавровский, так, что она вздрогнула. Он продолжал: — Ты слишком добра и наивна, ты не видишь того, что другая на твоем месте давно бы отгадала.

— Что такое? Я тебя не понимаю! — с удивлением спросила Люба.

— Впрочем, распространяться я не хочу: боюсь тебя обидеть.

— Как это обидеть меня?

— Да, есть вещи, которые должны всякую порядочную женщину возмутить. Я умолчу обо всем и попрошу только одного как доказательства твоей любви, — именно: удалить от себя как можно скорее молочного твоего брата.

Люба побледнела и, вырвавшись из рук Павла Сергеича, смотрела на него с ужасом.

— Ты испугалась, кажется, моей просьбы; но другая бы давно сама его выгнала, — обидчиво заметил Павел Сергеич.

— Как! выгнать его? за что? Я уж и так много обидела его, выгнав его сестру, — с упреком сказала Люба.

— Всё равно: если бы ты не сделала этого, я бы не позволил ей быть при тебе! — запальчиво сказал Павел Сергеич и продолжал горячась: — Да знаешь ли, как дерзка она была?..

Он замялся: ему не хотелось раскрывать Любе глаза на многие вещи, — может быть, из страха, чтоб она не разгадала его характера. И с большею кротостию Тавровский продолжал:

— Я должен сказать тебе теперь, чтоб успокоить твою совесть. Она… она просто влюбилась и страшно ревновала…

— В кого? — перебила Люба.

— В меня… и ревновала тебя! — отвечал Павел Сергеич и прибавил: — Значит, ты тут ни в чем не виновата.

— Она любила… — как бы рассуждая сама с собой, говорила Люба и с грустью прибавила, взглянув в глаза Тавровскому: — Бедная Стеша!

— Так ты еще жалеешь ее? — с заметною досадою спросил Тавровский.

— А ты? разве тебе не жаль ее? ты говоришь, она тебя любила? — как бы с ужасом спросила Люба.

— Друг мой! ты слишком наивна. Дерзкая любовь какой-нибудь цыганки…

Люба
страница 235
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро