матери.

— Ты упрям! — с сердцем сказал Тавровский и, грозя ему, прибавил:- Со мной не хитри: я тотчас всё разгадал; одно мое слово ее отцу — и тебя не будет при ней.

Цыган так смутился, что не мог говорить; на его лице выражались то мольба, то злоба.

Тавровский наслаждался, казалось, этим и насмешливо глядел на цыгана, который наконец с упреком сказал:

— Что я вам сделал? за что вы хотите и меня выгнать от нее? Сестра моя через вас бежала.

— Твоя сестра, как и ты, слишком дерзкие вещи забрали себе в голову, и если б это узнал твой барин…

— У меня нет барина, — перебил цыган.

— Однако ты ешь его хлеб, и он только по доброте держит тебя без работы.

— Я не даром ем его хлеб: я работаю в его конторе.

— Ну, значит, он барин твой, — язвительно улыбаясь, отвечал Тавровский.

— Ну что же? идите, наговорите ему на меня; я знаю, что вы будете в его глазах всегда правы, а я — виноват.

— Зачем же ты сам делаешь то, что находишь дурным в других? Ты видел этого старика, выжившего из ума от вина, и всё, что он наболтал тебе, ты передал ей?

Цыган кивнул головой.

— Зачем же ты это сделал?

— Я люблю ее.

— Да это я и без тебя знаю.

— Я не хочу, чтоб она узнала, когда будет поздно…

— А ты думаешь, ей легче понять? ты своими глупостями сделал то, что она стала бояться меня.

— Она перестанет бояться вас, если узнает, что всё это неправда.

— Послушай: ты меня выводишь из терпения. Неужели ты думаешь, я стану заботиться о подобных тебе людях? Мне не хочется огорчить ее. А то я легко бы справился с тобой и навсегда отучил бы тебя от охоты сравнивать себя с людьми, не равными тебе.

И Тавровский выразительно раза два махнул в воздухе хлыстом, который он держал в руке.

Цыган побледнел как полотно и, помолчав с минуту, глухим голосом отвечал:

— Делайте мне какие угодно угрозы: я ничего не боюсь. Если неправда, что вы обещались жениться уже на другой, то я…

— Ты! ты! да как ты смеешь вмешиваться в мои дела? — разгорячась, крикнул Тавровский, махая хлыстом по воздуху. — Пошел в переднюю: вот где твое место!

— Зачем же было звать меня и так долго говорить со мной! — отвечал цыган и быстро вышел из комнаты.

Тавровский кинулся за ним с поднятым хлыстом, но остановился, проговорив:

— Нет, надо с ним иначе действовать!

Тавровский был взбешен, что такое ничтожное лицо оскорбило так сильно его самолюбие. Он решился упросить Любу, чтоб она удалила цыгана.

В день своего отъезда он простился официально с невестой своей в доме Куратова; последний подал ему кольцо, очень дорогое, как знак обручения с Любой, которая поехала одна к скату горы по просьбе своего жениха. Люба не могла скрыть своих слез, встретив Павла Сергеича на том месте, где так часто она сидела, полная тихих и сладких ощущений. Наконец она отерла слезы и сказала:

— Я больше не буду плакать.

— Плачь, если только эти слезы могут возвратить мне твою доверчивость. Да, Люба, я очень дорожил ею: она для меня была высоким доказательством, что я порядочный человек. Скажи, употребил ли я ее во зло?.. Рассказать тебе прошлую жизнь мою я давно собирался; но я боялся, что ты многое не в силах понять: зачем же мне было понапрасну возмущать твое спокойствие?

— Так правда, что ты уже обещался жениться на другой и…

— Вот видишь, друг мой, как это было. Я был очень молод, не имел еще права располагать собой. Я встретил актрису, очень умную женщину; но не мог же я жениться на ней?

— Отчего, если ты ее любил?

— Мои родные не
страница 234
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро