Тавровскому, который, еще несколько времени поболтав с актерами и актрисами, ушел в свою спальню отдохнуть от дневных хлопот. Он только что хотел раздеваться, как услышал шум в соседней комнате. Раскрыв дверь, он увидел Остроухова, который чуть не боролся с его камердинером. Увидав Тавровского, он с радостью воскликнул:

— А-а-а! Павел Сергеич! прикажите вашему лакею быть повежливее с человеком, носившим за несколько часов тому назад такое историческое имя и перед которым…

И Остроухов почти силою вошел в спальню; остановись и покачиваясь, он стал потирать лоб, как бы приводя в порядок мысли.

Тавровский с жалостью глядел на Остроухова, который, подняв голову и осмотрясь кругом, сказал:

— Ну, здесь могу я говорить о ней.

Тавровский затворил дверь.

— Вы, говорят, женитесь?

— Кто вам это сказал? — сердито спросил Тавровский.

— Все, решительно все говорят об этом.

— И решительно все ошибаются! — утвердительно отвечал Тавровский.

Остроухов, покачавшись, сказал растроганным голосом:

— Павел Сергеич! удостойте вашей откровенностью кочующего актера. Верьте, он свято сохранит…

— Скажите мне, пожалуйста, наконец, чего хотите вы от меня? — выходя из терпения, спросил Тавровский.

— Чего я хочу? — отрывисто отвечал Остроухов.

— Ну да, что вам угодно?

— Знает ли она, что вы женитесь?

Тавровский пожал плечами.

— Она знает, или вы скрываете, а? За что вы хотите…

— Вы говорите вздор! Замолчите: мне это надоело! — сердито воскликнул Тавровский.

Остроухов вздрогнул, выпрямился, и опухшие глаза его устремились на лицо Тавровского, которому он глухо сказал:

— Ну что же, прикажите своим лакеям вытолкнуть меня. Я актер: вы даже не согласитесь выйти на дуэль со мной; я погибший человек, — а как легко презирать таких людей.

— Вы слишком дурного мнения обо мне, — устыдясь своего гнева, отвечал Тавровский.

— Мое мнение?! да мое мнение что такое для всех, — тем более для того, кто нанял меня сегодня, чтоб я его забавлял?

— Перестаньте, пожалуйста!

— Нет, оставьте меня, я всё скажу; я поклялся быть защитником ее. Я…

И Остроухов остановился, весь задрожал и сквозь зубы продолжал:

— Не улыбайтесь, не улыбайтесь! Каков бы я ни был, я еще могу разгадать людей и их взгляды. Да, я требую от вас одного слова… Знает ли она, что вы…

Лицо Остроухова всё пылало, и он задыхался.

Тавровский гордо сказал:

— Вы слишком во зло употребляете мою деликатность! Прошу вас выйти вон.

Остроухов хотел поклониться, попятился назад и упал в кресло. Он уперся руками в свои раздвинутые колени и, понурив голову, тихо заплакал, повторяя несвязно:

— Бедная, бедная женщина!

Тавровский, позвонив, велел подать воды плакавшему Остроухову; но камердинер принес вина.

— Я тебе велел подать воды? — сердито сказал Тавровский.

— Это-с для них лучше! — отвечал камердинер и, наливая стакан вина, продолжал: — Выпейте-ка!

Тавровский вышел из спальни.

— Пей; ну, чокнемся! — говорил камердинер, поднося вино Остроухову.

Старик осушил стакан и, упав на грудь камердинеру, повторял писклявым голосом:

— Бедная, бедная женщина!

— Ну что болтать! выпьем-ка за здоровье кого любим! — отвечал камердинер, освободясь из объятий Остроухова.

Через четверть часа камердинер тихонько вел из комнаты Остроухова, облокотившегося на его плечо и декламирующего стихи из «Эдипа»:

О дочь несчастная преступного отца!



Глава XLVI

Разлука

Дня три еще все гости оставались в имении Тавровского; волтижированье,
страница 230
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро