Стешей умоляющим голосом:

— Вернитесь: я вам скажу…

Но Тавровский не вернулся. Фейерверк был спущен, сад иллюминован; музыка играла в нескольких местах. Гости разбрелись по саду. Тавровский шел с Любой под руку и обратил внимание на ее печальное лицо.

— Ты чем-то огорчена? не видала ли ее? — пугливо спросил Павел Сергеич.

— Я ее не видала с утра, — робко сказала Люба, — но…

— Говори, что тебя беспокоит?

— Отчего же… ты на мне не женишься?

Павел Сергеич остановился и, глядя в глаза Любы, улыбаясь, сказал:

— А ты хотела бы за меня выйти?

— Как же! я тебя очень люблю! а кто любит, тот женится…

— Это откуда ты таких рассуждений набралась?

— Стеша…

— А, понимаю!

— И в пьесе — они любили и женились.

— Так, значит, пьеса тебя навела на эту мысль?

— Да! но мой отец не будет сердиться: он всё делает, что я ни попрошу.

— Ну, дитя мое, ты подожди еще просить его об этом, — пожимая руку Любе, весело отвечал Павел Сергеич.

В продолжение прогулки он, шутя, спрашивал ее:

— Так ты хочешь выйти за меня замуж?

Отужинав с гостями, Тавровский отправился в отдаленный флигель, где ужинала труппа Петровского вместе с некоторыми любителями из гостей. Среди шумного разговора Тавровский не был замечен; он подошел к актрисам помоложе и получше и разговаривал с ними; как вдруг его кто-то дернул за платье. Он повернулся и увидел перед собой Остроухова с бокалом в руке. На его усталом лице еще были следы белил и румян, и он хриплым голосом сказал:

— Павел Сергеич, а Павел Сергеич, за ваше здоровье!

— Благодарю!

— Господа, здоровье хозяина! Ура! — закричал Остроухов.

Все встали и с шумом провозгласили тост. Один только содержатель труппы, сидя в углу, пел басом:

Мы живем среди полей…

И страшно вскрикивал, схватывая себя за виски:

Жизнь для нас копейка!

Тавровский также взял бокал и произнес:

— Господа, за процветание и славу талантов, находящихся здесь!

Каждый и каждая поспешили отблагодарить хозяина скромной улыбкой.

— Вот вельможа так вельможа! не чета нашему Семену Иванычу! — заметила Лёна, на лице которой играл яркий румянец; ни смуглоты, ни желтизны не было и признаков, так же как и на лицах ее сестер.

— Красавчик! — с чувством произнесла Мавруша, у которой вместо тощей косички лежала на голове пышная коса, мелко заплетенная в виде корзинки.

Настя тоже хотела изъявить свое мнение; но рот ее был занят: она только промычала что-то.

— Смотри, смотри Юльку-то! вишь, как коверкается! Ах, он подошел к ней! — шепотом произнесла Лёна.

— К чему было ее приводить к ужину? ведь он пригласил актеров и актрис, а не комедианток. Пусть бы в лакейской и ела: ведь для них да для мужиков ломалась утром.

— Ай! — воскликнула Лёна.

Тавровский в эту минуту чокнулся с Юлией.

— Ну, вот подымет нос! — заметила с грустью Мавруша.

— А вот подошел к нашей франтихе… дура, да отвечай! — с сердцем шептала Лёна.

— Сестрица, смотри-ка, наш-то как надоедает ему.

— Его бы спать положили… Право, никто из них не умеет с вельможами говорить, — наконец проглотив, сказала Настя.

Остроухов, точно, ходил за Тавровским и что-то ему бормотал. Наконец Тавровский сказал ему:

— Господин Остроухов, право, мне некогда!

— Нельзя, важное дело! я должен, я обязан! она…

— Позвольте вам заметить, что здесь не место и не время вести серьезные разговоры. Я хозяин и не могу исключительно принадлежать одному вам.

— Павел Сергеич! — умоляющим голосом воскликнул Остроухов, тоскливо глядя вслед
страница 229
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро