сиповат.

— Живее, на ноги все! — говорил молодой человек.

— Да что, Петровский, что такое с тобой? — проворчал Остроухов.

— Да вот, видишь, бегу выкупать костюмы.

И Петровский, вынув из кармана деньги, поднял их кверху, потрясая ими в воздухе и простодушно заливаясь смехом, до того искренним, что Остроухов усмехнулся тоже.

На деньги, как вороны, слетелись со всех углов особы, находящиеся в комнате. Даже и слепой побрел было ощупью, но, споткнувшись о стул, остался около него и жадно прислушивался к крикам говорящих.

— А какая цена за представление? — кричала Лёна.

— Недаром я видела во сне сегодня, что наша покойница такие пышные хлебы вынимала из печи, — говорила Мавруша Насте, которая отвечала:

— А я — будто мне какой-то господин с усами подал табаку. Я…

И Настя остановилась, перебитая Петровским, который кричал:

— Всё забирайте: дорога не на мой счет.

— А собак? — басом спросила их наставница.

— Всё нужно!

— Да к кому это ты нас поведешь? — спросил Остроухое.

— В имение к графу Тавровскому.

Лицо Остроухова всё передернулось, и он поспешно спросил:

— Он молод? не женат? ты его видел?

— Нет! Камердинер его со мной рядился. Он говорит, что барин его холостой и молодой.

— Неужели это он? — погрузясь как бы в раздумье, ворчал Остроухов.

— Смотрите, роли, какие есть, все пройдите; репетиций некогда много делать! — обращаясь к сестрам, заметил Петровский.

— Это надо было бы вот ему сказать, — обидчиво заметила Лёна, указывая на Остроухова, который что-то медленно шевелил губами, стоя понурив голову.

Петровский ударил Остроухова по плечу, отчего старик вздрогнул и поглядел на него как-то странно. Петровский сказал:

— Ну, брат, уважь мою просьбу: покрепись — ведь сколько времени была воля!

— Да ему столько же надо еще времени, чтоб выспаться, — заметила Лёна.

И общий смех прикрыл ее слова.

Остроухов, казалось, не понял, что был предметом смеха.

Петровский, скрывшись с ним за ширмами, с жаром говорил ему о выгодных условиях, заключенных с Тавровским.

— Кирилловна, не жалей крахмалу-то. Крепче накрахмаль юбки! — говорили сестры.

— Трико, мне трико приготовь! — кричала Юлия, напевая какой-то вальс.

Всё говорило, шумело, спорило в комнате, на лицах всех было одушевление; апатия, царствовавшая за минуту, исчезла.

— Господа, господа! — кричал Петровский, выходя из-за ширм Остроухова.

В комнате всё замолкло.

— Я пойду к нашим, а вы собирайтесь: завтра, как жар спадет, мы и двинемся! — повелительно говорил Петровский, как вождь своему войску, и, не без торжественности надев шляпу, вышел из комнаты.

Оставшиеся разбрелись по своим углам. Итальянец принялся снова за установление детей на свою щетинистую голову, наставница собак — за пуделя, на которого была поставлена обезьяна. Шарманка гудела в комнате, прикрывая крики учителей. Юлия, распевая и держась за спинку кровати, делала батманы и антраша. Прачка, обложенная грязным бельем, считала его.

Вошли двое молодых мужчин, одетые в трико, как итальянец, с длинными волосами, которые придерживались обручиками, перевитыми лентами. Один из них имел поразительное сходство с наставницей собак. Только нос его был еще огромнее и приплюснут. Впрочем, занятие его, может быть, много способствовало этому. Он устанавливал на своем широком носу стул, потом палку, наверху которой помещалось чугунное ядро. Кроме того, он играл пудовыми гирями, как мячиком. Товарищ его был худ до невероятности, со впалыми глазами и грудью, и
страница 222
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро