умней будет! — подхватил итальянец.

— Возьми розги, а уж руками не дерись, и так на что они похожи! — выходя из себя, кричала женщина так громко, как будто слушатели ее стояли за полверсты от нее.

— Балуй, балуй их, скоро они так выучатся! — заметила женщина со шрамом на щеке.

— Да помилуйте, Юлия Ивановна! вон какой желвак опять вскочил, — рассматривая лоб у плакавшего ребенка, отвечала более тихим голосом худощавая женщина, повязанная платком.

— Экая важность! меня так учили не так: сколько раз голову-то проламывали; а небось…

— То-то такая отважная и вышла! — раздался чей-то хриплый голос из-за ширмы, стоявшей вблизи от кровати той, которую худощавая женщина, защищавшая детей, называла Юлией Ивановной.

Смех раздался за легкой перегородкой. Юлия Ивановна вскочила с постели и, приняв грозную позу, выразительно сказала:

— Я вам задам, пересмешницы, а тебе, старому, зажму рот!

— Юлия, Юлия! — кричала наставница собак и прибавила по-немецки: — Оставь русских мужичек.

Юлия залилась смехом, повторяя фразу, сказанную наставницей собак.

Дверь в легкой перегородке раскрылась, — выскочили три женские фигуры, в один голос крича:

— Фиглярка, скакунья, стрекоза!

Особы, выскочившие из-за перегородки, уже известны нашим читателям. Это три сестры, девицы Щекоткины: Настя, Мавруша и Лёна.

Время мало имело на них влияния; только у Мавруши еще реже стала ее микроскопическая коса, Настя потучнела, а у Лёны зубы еще более почернели.

Две партии уже приготовились было в атаку, перестреливаясь бранью; к Юлии присоединилась наставница собак; но в ту минуту появился старик в халате, с чубуком в руке, и, махая им между враждебными партиями, сказал повелительно:

— Опять! да будете ли вы вести себя как следует? Я вот перескажу всё Петровскому: он вас уймет!

Женщины попятились назад, и наставница собак сказала с надменностью:

— Я и смотреть не хочу на него.

— Да я ему в глаза скажу, что он обманщик: чего-чего не сулил нам! как сманивал! а? а теперь вот сколько времени сидим на одном месте!

— Хорош содержатель труппы: костюмы-то все заложил! — презрительно заметила Настя.

— Как можно без денег набирать труппу! — вздохнув, сказала Мавруша.

— В тюрьму его самого-то посадят скоро; да, право, мы дуры, что сидим здесь, — подхватила Лёна.

— Эх раскудахталась! скорее он дурак, что такую рухлядь таскает с собой, — насмешливо сказал старик в халате.

Юлия громко засмеялась, и наставница собак басом вторила ей. Сестры бросили злобные взгляды на Юлию и старика и, проворчав себе под нос не очень лестные эпитеты им обоим, скрылись за перегородкой, откуда долго еще слышалось их недовольное ворчанье.

Юлия каталась по постели, продолжая смеяться.

Старик скрылся за ширмы; заглянув туда, худощавая женщина сказала:

— Дай-ка мне, родной, мази-то, что намеднись давал. Опять лоб разбил себе, — прибавила она, указывая на мальчика, которого держала за руку и с лица которого исчезли уже слезы.

— Вот дура старая, дура; ну что ты их ломать-то даешь! — отвечал старик, лежа на постели, над которой на гвоздиках висели парики, бороды и костюмы.

Простой деревянный стол со шкапом да стул составляли всё имущество его.

— Да как же, батюшка! ведь, бог даст, свой кусок будут иметь, — обиженным голосом заметила худощавая женщина.

— Разве нет другого ремесла, кроме кривлянья? — спросил старик с упреком.

— Да что же мне делать! ведь я чуть жива сама-то, а надо четыре души накормить. Сами знаете мои года. Да еще хоть бы
страница 220
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро