сжальтесь!

Содержатель театра закинул свою жирную голову назад и презрительно глядел на Остроухова, который потупил глаза и раболепно продолжал:

— Вы добрый человек… Карп Семеныч…

— Да, когда вам нужно, у вас Карп Семеныч делается только тогда добр, — произнес как бы про себя режиссер, но так удачно, что содержатель театра услышал. Он грозно нахмурил брови и решительно произнес:

— У меня нет жалости к таким, как ты.

Остроухов вспыхнул; глаза его засверкали, перебегая от широкого лоснящегося лица содержателя театра к злобному зеленому и испитому лицу режиссера, как бы избирая жертву. Но вдруг, махнув рукой, он кинулся из комнаты. Оставшиеся в ней свободно вздохнули, и содержатель театра нетвердым голосом сказал:

— Он, кажется, совсем рехнулся: его нельзя пускать! — И, обратясь к режиссеру, с сердцем крикнул: — Ну, строчи!

Выйдя на улицу, Остроухов не знал, что ему делать, как и где достать денег, чтоб утешить больного. Он вспомнил о Любской и пошел к ней.

Любская была больна и не вставала с постели. Она рассказала Остроухову подробно всё, как было накануне, и показала письмо от Калинского, в котором он спешил ее уведомить о гнусном заговоре, умолял ее не огорчаться и уверял, что готовит ей триумф.

Случайно или нет, письмо опоздало, и Любская прочла его только по возвращении из театра.

Остроухов, казалось, был подавлен всеми этими происшествиями. Он с ужасом сказал:

— Кажется, все сговорились его убить!

— Что такое? — тревожно спросила Любская.

— Мечиславский болен! — отвечал Остроухов.

— Я думаю, если бы кто был на моем месте, так понял бы…

Любская зарыдала.

— Не плачь! ты лучше скажи мне откровенно: принимаешь ты участье в Мечиславском?

Любская пугливо глядела на Остроухова.

— Говори!

— Я… я уважаю…

— Хочешь ли ты сделать что-нибудь для него?

Любская помертвела и воскликнула, дрожа:

— Чего он хочет от меня?

Остроухое строго взглянул на Любскую, которая потупила глаза.

— Не знаю, что вправе требовать он от тебя…

— Он не имеет права, клянусь! Если вы знаете всё…

Любская замолчала и глядела на Остроухова, который горько усмехнулся и сказал:

— Я ровно ничего не знаю и спрашиваю только небольшого одолжения; если не хочешь сделать для него, так хоть для меня!

— Скажите, я всё готова сделать, — нетерпеливо отвечала Любская.

Остроухов медленно начал:

— Он вчера заболел, и опасно…

— Я сама чуть не умерла от стыда.

— Я призвал доктора, целую ночь не спал, и ему пришла блажь к деньгам: раным-ранешенько послал меня к Карпу Семенычу. Ну он, разумеется, не дал!.. Так я боюсь прийти с пустыми руками: опять станет…

— Так нужны деньги? — поспешно вскакивая с постели, сказала Любская и кинулась к туалету, из ящика которого достала портфель, и в отчаяния воскликнула: — Боже мой, у меня только пятьдесят рублей!

Остроухов тяжело вздохнул.

Любская смотрела на него вопросительно; с минуту они оставались так; но вдруг Любская радостно вскрикнула: «ах!» — и стала шарить в ящиках. Собрав из них несколько футляров с вещами, она подала их Остроухову, говоря:

— Вот, заложите, продайте, делайте всё, что знаете, только исполните его желание. Завтра я постараюсь достать еще денег.

— У кого? — печально спросил Остроухов, разглядывая браслеты и серьги.

Любская не отвечала: она как бы приискивала в голове человека, к кому бы могла прибегнуть, и наконец произнесла:

— У Калинского!

— Глупенькая! это слишком дорого будет тебе стоить. Нет, лучше пусть поплачет
страница 102
Некрасов Н.А.   Том 10. Мертвое озеро