как альпийская радуга, нюансах вероятности и уверованья, которыми распоряжается Дант.

Col quale il fantolin corre alta mamma1

(Purg., XXX, 44)

так ластится Дант к авторитету.

Ряд песен "Paradiso" даны в экзаменационной оболочке, в твердой капсуле экзамена. В некоторых местах даже явственно слышится хриплый бас экзаменатора и дребезжащий голосок бакалавра. Вкрапленность гротеска и жанровой картинки ("экзамен бакалавров") составляет необходимую принадлежность высокоподъемных и концертных композиций третьей части. А первый ее образчик дан уже во второй песни "Рая" (диспут с Беатриче о происхождении лунных пятен).

Для уразумения самой природы дантовского общения с авторитетами, то есть формы и мето-да его познания, необходимо учесть и концертную обстановку школярских песен "Комедии", и подготовку самих органов для восприятия. Я уже не говорю о совершенно замечательном по своей постановке эксперименте со свечой и тремя зеркалами, где доказывается, что обратный путь света имеет своим источником преломление луча, но не могу не отметить подготовки глаза к апперцепции новых вещей.

Эта подготовка развивается в настоящее анатомированье: Дант угадывает слоистое строение сетчатки: "di gonna in gonna..."2.

1 С какою (доверчивостью) малыш бежит к матери.

2 От оболочки к оболочке.

Музыка здесь не извне приглашенный гость, но участница спора; а еще точнее - она способствует обмену мнений, увязывает его, благоприятствует силлогистическому пищеваре-нию, растягивает предпосылки и сжимает выводы. Роль ее и всасывающая и рассасывающая,- роль ее чисто химическая.

Когда читаешь Данта с размаху и с полной убежденностью, когда вполне переселяешься на действенное поле поэтической материи; когда сопрягаешься и соизмеряешь свои интонации с перекличками оркестровых и тематических групп, возникающих ежеминутно на изрытой и всколебленной смысловой поверхности; когда начинаешь улавливать сквозь дымчато-кристал-лическую породу формозвучания внедренные в нее вкрапленности, то есть призвуки и примыс-лы, присужденные ей уже не поэтическим, а геологическим разумом,- тогда чисто голосовая интонационная и ритмическая работа сменяется более мощной, координирующей деятельностью - дирижированьем и над голосоведущим пространством вступает в силу рвущая его гегемония дирижерской палочки, выпячиваясь из голоса, как более сложное математическое измерение из трехмерности.

Что первее - слушанье или дирижированье? Если дирижированье лишь подталкиванье и без того катящейся музыки, то к чему оно, если оркестр и сам по себе хорош, если он безуко-ризненно сыгрался? Оркестр без дирижера, лелеемый как мечта, принадлежит к тому же разряду "идеалов" всеевропейской пошлости, как всемирный язык эсперанто, символизирующий лингвистическую сыгранность всего человечества.

Посмотрим, как появилась дирижерская палочка, и мы увидим, что пришла она не поздно и не рано, а именно тогда, когда ей следовало прийти, и пришла как новый, самобытный вид деятельности, творя по воздуху свое новое хозяйство.

Послушаем, как родилась или, вернее, вылупилась из оркестра современная дирижерская палочка.

1732 - Такт (темп или удар) - раньше отбивался ногой, теперь обыкновенно рукой. Дирижер - conducteur - der Anfuhrer (Вальтер. "Музыкальный словарь").

1753 - Барон Гримм называет дирижера Парижской оперы дровосеком, согласно обычаю отбивать такт во всеуслышанье,- обычай, который со времен Люлли господствовал во французской опере (Шюнеман. "Geschichte der
страница 46