(Из жизни на Уральских заводах)

I

Маленький Прошка всегда спал как убитый, и утром сестра Федорка долго тащила его с полатей за ногу или за руку, прежде чем Прошка открывал глаза.

- Вставай, отчаянный!.. - ругалась Федорка, стаскивая с полатей разное лохмотье, которым закрывался Прошка. - Недавно оглох, что ли? Слышишь свисток-от!..

- Сейчас... Привязалась! - бормотал Прошка, стараясь укатиться в самый дальний угол.

- Маменька, что же я-то далась, каторжная, что ли?.. - начинала жаловаться Федорка, слезая с приступка. - Каждый раз так-то: дрыхнет, как очумелый...

- Прошка... а, Прошка!.. - крикливо начинала голосить старая Марковна и лезла на полати с ухватом. - Ох, согрешила я, грешная, с вами! Прошка, отчаянный, вставай!.. Ну? Ишь куды укатился!..

- Мамка, я сейчас... - откликался Прошка, хватаясь за рога ухвата обеими руками.

- Да ты оглох, в самом деле: слышь, свисток-от насвистывает... Федорке идти надо, не будет свистеть для вас другой раз!

Заводский свисток действительно давно вытягивал свою волчью песню, хватавшую Прошку прямо за сердце. На полатях было так тепло, глаза у него слипались, голова давила, как котел, а тут - вставай, одевайся и иди с Федоркой на фабрику...

Пока происходило это пробуждение Прошки, Федорка торопливо доедала какую-нибудь вчерашнюю корочку, запивая ее водой. Прошка всегда видел сестру одетой и удивлялся, - когда это Федорка спит!

- Черти, не дадут и выспаться-то... - ворчал Прошка, слезая наконец с полатей и начиная искать худые коты* с оборванными веревочками. - Руки-то, поди, болят... вымахаешь за день-то. Мамка, дай поесть...

______________

* Коты - кожаная обувь, вроде тяжелых ботинок. (Примеч. автора.).

- Одевайся, нечего растабарывать, - на заводе поешь! - торопила Прошку мать. - Ишь важный какой... Разве один ты на заводе робишь?..* Другие-то как?..

______________

* Робить - работать. Так говорят в Пермской стороне. (Примеч. автора.).

- Другие... - повторял Прошка за матерью и не знал, что сказать в свое оправдание, и только чесал скатавшиеся волосы на голове.

Федорке иногда делалось жаль двенадцатилетнего брата, и она молча начинала помогать ему: запахивала дырявый кафтанишко, подпоясывала тонким ремешком вместо опояски, завязывала коты на ногах, а Прошка сидел на лавке или на приступке у печки и чувствовал, как его давит смертный сон. Кажется, умер бы вот тут сейчас, только бы не идти на эту проклятую фабрику, что завывает своим свистком, как голодный волк...

Но Федорка никогда не жаловалась, и все у ней как-то горело в руках, и Прошке делалось совестно перед сестрой: все-таки он, Прошка, мужик!

Федорка работала на дровосушных печах и всегда была в саже, как галка, но никакая сажа не могла скрыть горячего румянца, свежих губ, белых зубов и задорно светившихся серых глаз. Всякая тряпка сидела на Федорке так, точно она была пришита к ее сбитому, крепкому, молодому телу. Рядом с сестрой Прошка в своих больших котах и разъезжавшемся кафтанишке походил на выпавшего из гнезда воробья, особенно когда нахлобучивал на голову отцовскую войлочную шляпу с оторванным полем. Лицо у него было широкое, с плоским носом и небольшими темными глазками. Конечно, Прошка тоже был всегда в саже, которой не мог отмыть даже в бане.

- Ну, совсем?.. - ворчала Федорка, когда одевание кончилось. - Уж второй свист сейчас будет. Другие-то девки давно на фабрике, поди, а я вот тут с тобою валандалась...

- Ума у вас нет, у девок, вот и бежите на фабрику, как
страница 1