прошу принять оную опеку другим братьям моим родным Столыпиным или родному зятю моему… Григорью Даниловичу Столыпину… если же отец внука моего истребовает… то я, Арсеньева, все ныне завещаемое мной движимое и недвижимое имение предоставляю по смерти моей уже не ему, внуку моему Михайле Юрьевичу Лермантову, но в род мой Столыпиных, и тем самым отдаляю означенного внука моего от всякого участия в остающемся после смерти моей имении» (Литературное наследство, т. 45–46. M., 1948, с. 635).] если сей умрет – то другой брат, а если сей умрет, то свекору препоручаю это. Если же Николай Михалыч возьмет сына своего к себе, то я лишаю его наследства навсегда»… Вот почему ты здесь живешь; благородный отец твой не хотел делать историй, писать государю и лишить тебя состояния… но он надеялся, что ты ему заплотишь за эту жертву…

Юрий(после минуты молчания, когда он стоял как убитый громом). Чтобы ей подавиться ненавистным именьем!.. О!.. Теперь всё ясно… Люди, люди… люди… Зачем я не могу любить вас, как бывало… я узнал тебя, ненависть, жажда мщения… мщения… Ха! Ха! Ха!.. Как это сладко, какой нектар земной!..

Василий Михалыч. А неприятности последовавшие очень натуральны… к тому ж старуха любит, чтобы ей никто не противуречил, и эти окружающие… эта поверенная Дарья преопасная змея…

Юрий. Довольно, прошу вас, не продолжайте, – остальное мне всё известно…

Василий Михалыч. Нет, мой друг, еще… еще…

Юрий. Я больше не желаю знать… вы рассказали так прекрасно, как приятна ваша повесть… (Впадает в задумчивость.)

Василий Михалыч(в сторону, с улыбкой). Мое дело кончено, и всё пришло в порядок… я не буду сказывать обо всем брату… он такой… он не любит подобных штук… (Смеется.) Как он горячился, бедненький…

Юрий(между тем взглянув на Василия Михалыча). Вам смешно мое страданье… не правда ли!..

Василий Михалыч. Нет… помилуй… что ты.

Юрий(в сторону). Нет… нет… какое ледяное слово… он, это видно, он из любви мне открыл злодейство… так всегда со мною делали… из привязанности я был обманут когда-то дружбой… о, тщетные уверенья… нынче… (К дяде) Оставьте меня, прошу вас: мне надо побыть одному… я весь в огне, мне надо отдохнуть…

Василий Михалыч. Хорошо, друг мой… до свиданья. (Уходит, потирая руки.) А мое дело сделано, слава богу… (Уходит.)


Явление 3

Юрий. Как я расстроен, как я болен… желчь поднялась в голову… грудь взволновалась… сердце бьется, подобно свинцу, облитому кровью… от избытка чувствований я лишился чувства… Но отдохнем… я увижу ее, утешителя-ангела, она мне возвратит, на минуту, потерянное спокойствие… Пойду, пойду… (Закрыв лицо руками, уходит в галерею медленными шагами.)


Явление 4

(Входит Марфа Ивановна, за ней Дарья и подает ей стул. Она садится.)

Марфа Ивановна. Каковы, неучи!.. В моем доме мне грубить, ну можно ли после этого им хоть день здесь остаться… Вон их, вон их!..

Дарья. Ваша правда, сударыня… такие беспокойства… полно, смотрите на себя, ведь лица нет… Не угодно ли капель гофманских?

Марфа Ивановна. На что, на что… лучше позови ко мне Юрьюшку…

Дарья. Сейчас. (Уходит.)

Марфа Ивановна. Ну, может ли какая-нибудь холопка более быть привязана к своей госпоже, как моя верная Дашка… (Молчание.) Ну вот, однако ж, я скоро отделаюсь от этих Волиных-братцев. Однако и Юрьюшка уедет и оставит меня одну… видно, так на небесах написано… Я буду без него молиться, всякое воскресенье ставить толстую свечу перед богоматерью, поеду в Киев, а он ко мне будет писать… (Кашляет.) Какой же у меня кашель, от
страница 52
Лермонтов М.Ю.   Том 3. Драмы