видишь! гуляю по Невскому.

— Так сейчас и я гуляю по Невскому. Нет, а вообще?

— И вообще то же, что сейчас, ничего не делаю, потому что не могу делать того, что хочу.

— А чего бы ты хотел?

— Ну, если это рассказывать, пожалуй, до завтрего не хватит времени. У тебя нет денег?

— Немного есть. А что?

— Зайдем куда-нибудь в ресторан. Ты меня покормишь, и поговорим с тобой.

— Так ведь меня же в форме никуда не пустят. Я тебе денег охотно дам; пойди и поешь один.

— Тебе, может быть, и ходить со мною стыдно?

— Какие глупости! я же говорю, меня не пустят.

— Вздор! как не найти такого пивного места, куда не пустили бы в какой угодно форме? Есть на Знаменской такой трактирчик: с черного хода всех впустят, особенно со мною. Только там тебе грязненько, пожалуй, покажется.

— Да что же ты меня за какую-то белоручку считаешь! Ведь ты знаешь, из какой я семьи…

Когда Коля снял шляпу с отогнутыми полями и осеннее пальто, он оказался высоким, худым блондином с мелкими чертами лица и слегка накрашенными щеками. Узкие губы он как-то все время кривил и говорил сиплым басом. Несмотря на то, что он был года на три старше Павла, он казался моложе последнего.

Выпив, он стал развивать не столько теории, сколько свои желания относительно того, как должен был бы быть устроен мир, даже не мир, а он сам, Коля Зайцев. Он должен был бы быть богат, иметь все удовольствия, ничего не делать и не только не повиноваться, а командовать всеми.

— Так ведь тогда ты бы стал как раз таким человеком, которых теперь ты так ненавидишь!

— Так я и ненавижу их за то, что они имеют все, что мне нужно и на что я имею право!

— Значит, ты говоришь это из зависти?

— Нет, потому что они все — скоты и мне мешают.

— Чем же они тебе мешают?

— Тем, что у них есть, а у меня нет. И потом, конечно, если так устроено, что одни другим мешают, то я предпочту быть тем, кто мешает, чем тем, кому мешают.

— А я думаю, что это гораздо тяжелее. И как может в божьем мире один человек мешать другому?

— Ну, это оставь. Это — рассуждения божественные и годные только для рабов, а я человек свободный.

— Какой же ты свободный человек, раз ты на все злишься, и все тебе мешают! Я видел свободных людей: они совсем не такие. Они даже от себя самих свободны, потому что они в Боге.

— А я плюю на такие рассуждения. Свободен тот, кто имеет власть и богатство и всех может искоренить. Нам нужны сильные люди, а не кисляи. Вот погоди, дай мне немножко опериться, я вам покажу!

— Да что же ты покажешь? то, что мы видели с начала мира. И потом, если для счастья, для свободы человека нужно так много внешних условий, если они так от многого зависят, то какое же это счастье, какая свобода? Конечно, я говорю про настоящую свободу и понимаю, что, если человек с голоду умирает, ему трудно быть веселым, но это по человеческой слабости, а не по свободе. А счастье свободного человека не зависит от того, сколько у него рублей в кармане. Заставить тебя дурно поступать и, особенно, дурно думать никто не может, и все человеческие запреты сводятся к тому, что в церкви нельзя курить, а в общественных парках ходить по траве, — так ведь это такие пустяки! При чем тут твоя свобода?!

— Эти правила созданы для стада, и как только явятся на смену вам сильные — все полетит к черту!

— Мне очень жаль, Коля, что ты такой озлобленный. Озлобленный — значит, и не справедливый, и не великодушный. Конечно, великодушие бывает иногда оскорбительным, но я говорю о хорошем великодушии! Ты
страница 62
Кузмин М.А.   Подземные ручьи (сборник)