говорили вполголоса.

— Альбина здорова? Где она? — спросил Семпроний.

— Она на ферме, — ответила мать, сделав незаметный знак рабу.

Верстах в десяти от города у Тимофея была усадьба и виноградник, где был выстроен небольшой, но уютный дом.

— Зимой, за городом? Что за девичьи причуды?

Старики промолчали. Семпронию вдруг подумалось, не сделались ли они христианами, но спрашивать он воздержался.

— Завтра поеду на ферму! — сказал он вместо вопроса.

— Отдохни, не езди, она скоро приедет.

— Она скоро приедет! — повторил Тимофей. Опять почему-то мелькнула у Семпрония мысль о христианстве.

Накормив молодого человека почти деревенским ужином, его провели в маленькую комнату третьего этажа, откуда видны были черепичные крыши служб, покрытые снегом и освещенные однобокой красной луной. Сон его одолевал; ему хотелось, чтобы скорее прошло время до его свидания с Альбиной, так что он охотно поддался сонливости. Проснулся он часа через три. Никто его не будил. Квадрат окна смутно серел по-ночному. Может быть, шаги прервали его сон. Шагов он не слышал, а прямо увидел свет в дверях. В комнату вошла Альбина. Она поставила на стол лампу и плетеную корзину, откуда, не торопясь, начала вынимать сосуд, очевидно с вином, чашку, хлеб, холодное мясо, сыр и финики. Только тогда она обернулась к кровати. Семпроний прикрыл глаза для шутки. Девушка стояла спиной к свету, и, казалось, не только платье, но и все тело ее просвечивало, как голубоватое стекло. Подойдя, она села у него в ногах и весело сказала:

— Вот и я. Ты ждал меня? Не притворяйся спящим. Мне очень трудно было прийти к тебе, так что ты торопись. Никто не должен знать, что я была с тобою.

Он никогда не знал, что Альбина способна на такое предприятие, но лицо ее было так невинно и просто, что едва ли она сознавала, что говорит. За три года она изменилась, стала совсем взрослой, похудела слегка, словно была больна. Легкий золотой венчик спускался на желтоватый лоб вместо ленты, волосы были распущены, и она крутила концы расплетенных кос тонкими сухими пальчиками. Голубое платье было слегка смято, будто девушка спала в нем или валялась по траве.

Семпроний пожал ей руку и привстал на постели.

— Оденься, выпьем вина и поедим вместе, я проголодалась и мне холодно.

— Зима теперь. Ты легко одета.

— Я очень слаба стала, Семпроний.

— Ждала меня?

— О, ждала, ждала! Я знала, что ты придешь. Звала тебя.

— Глупая, зачем говорить непонятные вещи? у меня есть знакомая в Риме, Лия, еврейка, ее разговоры всегда похожи на бред. Мне бы не хотелось, чтобы ты сделалась на нее похожей.

Альбина резала хлеб и, не останавливаясь, молвила:

— Я ни на кого не похожа.

— Ты стала гордою.

— Я люблю тебя, вот и все, и не хочу слушать ни про каких евреек. Вот пей.

— Поцелуй меня, Альбина.

— Выпьем сначала.

— И капризная ты стала.

— Разве я тебя целовала когда-нибудь? Пей, пей. Сначала я, потом ты, чашка одна. Мне холодно.

Альбина жадно выпила полчашки и закрыла глаза. Кровь почти воочию разлилась под ее кожей, словно вино. Выпила еще и еще, открыла глаза. Голос ее стал прежним; только теперь Семпроний заметил, что вначале, главным образом, голос Альбины казался ему чужим. Словно стекло отделяло его от слуха. Теперь же по-прежнему звучал он девически-нежно. Она разломила хлеб.

— Ешь, Семпроний.

— Я ужинал, Альбина, сыт.

— Ничего, все равно ешь, со мною. Иначе нельзя.

Семпроний заметил, что девушка говорит как-то повелительно и резко, словно
страница 327
Кузмин М.А.   Подземные ручьи (сборник)