всяческие интересы.

Уступим место Викентию Павловичу Шкафикову, совсем не похожему на шкаф.

Очень странные бывают вещи на свете. Пожалуй, я назвал бы себя несчастнейшим из смертных, если бы чувствовал себя несчастным. С Наташей-то… ничего не вышло. И опять из-за Зои Петровны, из-за г-жи Флегонтовой. Я думал, что все идет естественным своим течением, развивается чувство — и после Успеньева дня, как свойственно человеческой натуре, мы обвенчаемся. Ну, что такое Зоя Петровна? — Чужой человек, заволжская барышня, не детей с ней крестить, а вот она уехала — и Наташенька заскучала. Я бы на ее месте, в смысле ревности, радовался бы, что соблазну меньше, а она огорчилась. И очень даже заметно огорчилась. Даже не думает и скрывать. Раз как-то я прошу, чтобы ее же развлечь, спеть что-нибудь. Она взглянула на окно и говорит:

— Зачем же я буду теперь петь? Для кого?

— Для меня, Наташа. Разве вы для кого-нибудь другого прежде пели?

Она усмехнулась.

— Сама не знаю, для кого я пела. И вообще не знаю, кому нужно это мое пение.

— Зачем же впадать в такую мрачность? Мне оно нужно, а я вас люблю!

— Я совсем и забыла про это.

— Короткая у вас память, Наташа.

— Совсем и забыла про это и вам советую позабыть. Ведь это все глупости: нисколько я вас не люблю и не любила. Так, вроде как ветром нанесло. Пустяки это.

Первую минуту я думал, что пожар или гроза, или что я умираю, но сейчас же вижу, что Наташа будто бельмо с глаз сняла, самому мне меня же открыла. И что, действительно, и петь не для кого, да и любить не для кого. Сразу будто лампу унесли и темно стало. Скучно.

Я говорю:

— Благодарю вас, Наташа. Это для меня подарок.

— Я не виновата. Мне самой казалось, что я люблю вас. Я ошиблась.

— Да, пожалуйста, не извиняйтесь. Я ведь серьезно благодарил вас. Вы мне самому глаза открыли. И теперь я вижу, что и сам я нисколько вами заинтересован не был.

Наташа покраснела, но говорит:

— Вот видите, как хорошо все вышло.

Помолчав, будто повеселела.

— Ну, раз наш роман расстроился, давайте я вам спою, по-домашнему, не для публики.

И запела, плутовка, из Чайковского:

Забыть так скоро, Боже мой,
Все счастье жизни прожитой!

Углицкие мальчишки гурьбой купались, по привычке, как раз насупротив Флегонтовой дачи. Но ныряние не ладилось. Флага не было. Даже собаки не лаяли. Мальчишки — всегда мальчишки, и в конце концов возня и смех поднялись, но не было никакого шику — вдруг показать из воды розовую задницу перед самым барским балконом.

Из-за Волги все отлично слышно, но слушать-то нечего, только собаки лают. Розовый флаг не вьется.

Когда летнее облако рассеется, небо кажется пустым, лазурь — красной.

Если отвлечься мыслями от знаний и предрассудков, можно подумать, что неба нет, одно голубое ничто.



Пять разговоров и один случай

Начало случая.

Приезжий не знал, что его везут на улицу Смычки. Не знал этого и извозчик, чувствуя, что Смычкой скорее могут называться или отравляющие воздух папиросы, или младенцы женского пола, не свыше пятилетнего возраста, хотя и этих последних их толстомордые матери и сознательные отцы предпочитали называть Феями, Мадоннами и Нинель. Как бы то ни было, Виталий Нилыч Полухлебов был доставлен до места назначения. В заставленной шкапами и вешалками передней он снял котелок, и голова его оказалась необыкновенно похожей на ночную посуду без ручки. Сестра его, не обращая внимания на невинную неприятность его наружности, повела его в столовую, где уже кончали
страница 137
Кузмин М.А.   Подземные ручьи (сборник)