Цвету фиолетовые огни. - Теперь слушайте меня. Сейчас вы сожжете эту бумажку, произнеся то слова, которое, черт побери, я не смею выговорить. И тогда вы будете свободны.

Вы вынырнете благополучно из водоворота, куда так странно зашвырнула вас жизнь. Но раньше скажите, нет ли у вас, на самом дне душевного сундука, нет ли у вас сожаления о том великолепии, которое вас окружает? Не хотите ли унести с собою в скучную, будничную жизнь что-нибудь веселое, приятное, дорогое?

-Нет.

- Значит, только кокарду?

- Только.

- Тогда позвольте мне принести вам мою сердечную признательность. Тоффель встал и совсем без иронии, низко, по-старомодному, поклонился Цвету. - Вы весь - прелесть. Своим щедрым отказом вы ставите меня в положение должника, но такого вечного должника, которые даже в бесконечности не сможет уплатить вам. Вашим одним словом - "только" - вы освобождаете меня от плена, в котором находился больше тридцати веков.

Уверяю вас, что за время нашего непродолжительного, полутораминутного знакомства вы мне чрезвычайно понравились. Добрый вы, смешной и чистый человек. И пусть вас хранит тот, кого никто не называет. Вы готовы? Не боитесь?

- Немного трушу, но... говорите.

Тоффель воспламенил карманную зажигалку и протянул ее Цвету.

- Когда загорится, скажите формулу.

- Однако подождите, - остановил его Цвет. - А это... новое заклинание. Не повлечет ли оно за собою какого-нибудь нового для меня горя? Не превратит ли оно меня в какое-нибудь животное или, может быть, вдруг опять лишит меня ларя памяти или слова? Я не боюсь, но хочу знать наверно.

- Нет, твердо ответил Тоффель. - Клянусь печатью. Ни вреда, ни боли, ни разочарования.

"Звезда Соломона" вспыхнула. "Афро-Аместигон", - прошептал Цвет. И догорающий клочок бумаги еще не успел догореть, как перед глазами Цвета стало происходить то явление, которое он раньше видел неоднократно в кинематографе, во время сквозной смены картин.

Все в кабинете начало так же обесцвечиваться, бледнеть в водянистом, мелькающем дрожании, утончаться, исчезать - все: портьеры у дверей, ковры, оконные занавески, мебель, обои. И в то же время сквозь них, издали, приближаясь и яснея, выступали венчики - зеленые с розовым, японские ширмы, знакомое окно с тюлевыми занавесками, и все с каждым мигом утверждалось в привычной милой простоте. Кто-то стучал равномерно, громко и настойчиво за стеною. Точно работал мотор.

И Цвет увидел себя, но на этот раз уже совсем взаправду, в своей давно знакомой комнате-гробе. В дверь давно уже кто-то стучался.

Цвет босиком отворил дверь.

В комнату вошли его сослуживцы: Бутилович, Сашка Рококо, Жуков и Влас Пустынник. Они были пьяны сумбурным утренним хмелем, и это они все месте ритмически барабанили в дверь. Они вошли, шатаясь, безобразные, лохматые, опухшие, и запели ужасным хором дурацкие, сочиненные сообща на улице куплеты:

Коллежский регистратор, Чуть-чуть не император. Слава,слава.

С кокардою фуражка, Портфель, а в нем бумажка, Слава,слава.

Жалованье получает, Бумаги пербеляет. Слава,слава.

Листовку пьет запоем, Страдает геморроем. Слава, слава.

И о числе двадцатом Поет он благим матом. Слава, слава!

А Володька Жуков махал, проходясь вприпляску, нумером "Правительственного вестника", в котором было четко напечатано о том, что канц. служ. Цвет Иван производится в коллежские регистраторы.

Бутилович же сказал голосом, подобным рыканию перепившегося и осипшего от рева тигра:

- Egro (следовательно (лат.)), с тебя литки. Выпивон
страница 48
Куприн А.И.   Звезда Соломона