этим.

Вернувшись после завтрака к себе в вагон, он еще несколько раз пробовал проверить свою новую, исключительную, таинственную способность повелевать случаем. Однажды ему показалось, что поезд слишком медленно тащится на подъем. "А, ну-ка, пошибче!" - приказал Цвет. Вероятно, как раз в этот момент, поезд уже преодолел гору, но вышло так, что, будто подчиняясь повелению, он сразу застучал колесами, засуетился и поддал ходу. "И еще! И еще! А ну-ка еще!" - продолжал погонять Цвет. Вскоре телеграфные столбы замелькали в окне со скоростью сначала трех, потом двух, потом полугора секунд; вагоны, как пьяные, зашатались с бока на бок и, казалось, стремились перескочить с разбега друг через друга, точно в чехарде; задребезжали стекла, завизжали стяжки, загрохотали буфера. В коридоре и в соседних купе послышались тревожные голоса мужчин и крики женщин.

Сам Цвет перепугался. "Нет, уж это слишком, - подумал он. -Так легко и голову сломать. Потише, пожалуйста".

"Слу-ша-ю-у-у!" - загудел в ответ ему длинно и успокоительно Е паровоз, и поезд, отдуваясь, как разбежавшийся великан, стал умерять ход.

"Вот так, - похвалил Цвет, - это мне больше нравится".

Немного времени спустя проводник, пришедший убрать в купе, объяснил причину, по которой поезд показал такую бешеную прыть. У паровоза, перевалившего через подъем, что-то испортилось в воздушном тормозе и одновременно случилось какое-то несчастье не то с сифоном, не то с регулятором. (Цвет не понял хорошенько.) Кондукторы из-за ветра не услышали сигнала "тормозить". А тут начинался как раз крутой и длинный уклон. Поезд и покатился на всех парах вниз, развивая скорость до предельной, до ста двадцати верст, и был не в силах ее уменьшить до следующего подъема. Только там поездная прислуга спохватилась и затормозила...

"Как все просто", - подумал Цвет... Но в этой мысли была печальная покорность.

В другой раз поезд проезжал совсем близко мимо строящейся церкви. На куполе ее колокольни, около самого креста, копошился, делая какую-то работу, человек, казавшийся снизу черным, маленьким чер вяком. "А что, если упадет?" - мелькнуло в голове у Цвета, и он почувствовал противный холод под ложечкой. И тогда же он ясно увидел, что человек внезапно потерял опору и начинает беспомощно скользить вниз по выгнутому блестящему боку купола, судорожно цепляясь за гладкий металл. Еще момент - и он сорвется.

"Не надо, не надо!" - громко закричал Цвет и в ужасе закрыл руками лицо. Но тотчас же открыв их, вздохнул с радостным облегче кием. Рабочий успел за что-то зацепиться, и теперь было видно, как эн, лежа на куполе, держался обеими руками за веревку, идущую от основания креста.

Поезд промчался дальше, и церковь скрылась за поворотом. "Неужели я хотел видеть, как он убьется?" - спросил сам себя Цвет. И не ног ответить на этот жуткий вопрос. Нет, конечно, он не желал смерти или увечья этому незнакомому бедняку. Но где-то в самом низу дуди, на ужасной черной глубине, под слоями одновременных мыслей, увств и желаний, ясных, полуясных и почти бессознательных, все-аки пронеслась какая-то тень, похожая на гнусное любопытство. И огда же, впервые, Цвет со стыдом и страхом подумал о том, какой ровавое безумие охватило бы весь мир, если бы все человеческие же-пания обладали способностью мгновенно исполняться.

На одной из станций Цвет приказал ветру сдуть панаму с головы важного барина, прогуливавшегося с надменным видом индейского петуха на платформе, и потом с равнодушным внимание следил, как "то толстяк
страница 26
Куприн А.И.   Звезда Соломона