него белые от инея, на голове большая шапка с павлиньими перьями. Глаза смеются.

- Садитесь, садитесь, господа юнкаря. В дороге утрясетесь, всем слободно будет.

- Тебя ведь Фотоген Палычем зовут? - спрашивает Бутынский.

- Совершенно верно, - отвечает ямщик, обминаясь на козлах. Голос у него приятный, уверенный и немного смешливый. - А вы откуда знаете?

Находчивый Карганов, не задумываясь, отвечает:

- Кто же не знает знаменитого Фотоген Палыча?

Другие юнкера быстро подхватывают:

- Тебя вся Москва знает. Первый троечник в Москве. Не в Москве, а во всей России. Это нам уж так повезло, в твои сани попасть.

Невинная лесть! Однако она доходит до крутого ямщичьего сердца.

- Буде, буде... наговорили.

Он тихо, но густо смеется; немного похоже на то, как довольно регочет жеребец, когда к нему в стойло входит конюх с мерой овса.

- Пошли, что ли? - кричит сзади ямщик, нараспев. Фотоген Палыч, разобрав вожжи, в последний раз поерзал задом на сидении и, слегка повернув голову, протянул внушительным баском:

- Троо-гай...

Заскрипели, завизжали, заплакали полозья, отдираясь от настывшего снега, заговорили нестройно, вразброд колокольцы под дугами. Легкой рысцой, точно шутя, точно еще балуясь, завернула тройка на Арбатскую площадь, сдержанно пересекла ее и красиво выехала на серебряный Никитский бульвар. Никогда не забыть потом Александрову этой прелестной волшебной поездки! Ему досталось место лицом к лошадям, крайнее справа. Он мог свободно видеть косматую голову широкобокого коренника и всю целиком правую пристяжную, изогнувшую кренделем, низко к земле, свою длинную гибкую шею, и даже ее кровавый темный глаз с тупой, злой белизной белка. С удовольствием он чувствовал, как в лицо ему летят снежные брызги из-под лошадиных копыт. Но в душе его все-таки мелькала, как, может быть, и у других юнкеров, досадная мысль: где же, наконец, эта пресловутая, безумная скачка, от которой захватывает дух и трепыхает сердце? Или она только для пьяных московских купцов? А еще грозился лихо прокатить "юнкерей"!

Но эта дурная мысль так же быстро исчезла, как и пришла. В езде Фотогена есть магическая непонятная красота.

Пробежал назад Тверской бульвар, с его нарядными освещенными особняками. Темный Пушкин на высоком цоколе задумчиво склонил свою курчавую голову. Напротив широкая белая масса Страстного монастыря, а перед ней тесная биржа лихачей и парных "голубков". Кто-то из юнкеров закурил. Александров с трудом достал свой кожаный портсигар и долго возился со спичками, упрямо гасшими на быстром движении. Когда же ему удалось разжечь папиросу и он поглядел перед собою, то он уже не мог узнать ни улиц, ни самой Москвы. Ехали какими-то незнакомыми чужими местами.

Какой великий мастер своего дела Фотоген Палыч! Вот он едет узкой улицей. Неизъяснимыми движениями вожжей он сдвигает, сжимает, съеживает тройку и только изредка негромко покрикивает на встречные сани:

- Берегись. Поб-берегись, извозчик!

Но только поворотит на улицу посвободнее, как сразу распустит, развернет лошадей во всю ее ширину, так что загнувшиеся пристяжные чуть не лезут на тротуары. "Эй, с бочками! держи права!" И опять соберет тесно свою послушную тройку.

"Точно закрывает и раскрывает веер, - думает Александров, - так это красиво!" А сидящий с ним рядом смуглый Прибиль, талантливый пианист, бодает его головой в плечо и, захлебываясь, говорит непонятные слова:

- Крещендо и диминуендо... Он - как Рубинштейн!

Временами неведомая улица так тесна и так
страница 67
Куприн А.И.   Юнкера