барчук). ваша маменька к вам приехали. Ждут около церкви, на паперти.

На церковной паперти было темно. Шел свет снизу из парадной прихожей; за матовым стеклом церкви чуть брезжил красный огонек лампадки. На скамейке у окна сидело трое человек. В полутьме Александров не узнал сразу, кто сидит. Навстречу ему поднялся и вышел его зять, Иван Александрович Мажанов, муж его старшей сестры, Сони. Александров прилгнул, назвав его управляющим гостиницы Фальц-Фейна. Он был всего только конторщиком. Ленивый, сонный, всегда с разинутым ртом, бледный, с желтыми катышками на ресницах. Его единственное чтение была - шестая книга дворянских родов, где значилась и его фамилия. Мать Александрова, и сам Александров, и младшая сестра Зина, и ее муж, добродушный лесничий Нат, терпеть не могли этого человека. Кажется, и Соня его ненавидела, но из гордости молчала. Он как-то пришелся не к дому. Вся семья, по какому-то инстинкту брезгливости, сторонилась от него, хотя мама всегда одергивала Алешу, когда он начинал в глаза Мажанову имитировать его любимые привычные словечки: "так сказать", "дело в том, что", "принципиально" и еще "с точки зрения". Подойдя к Александрову, он так и начал:

- Дело в том, что...

Александров едва пожал его холодную и мокрую руку и сказал:

- Благодарю вас, Иван Александрович.

- Дело в том, что... - повторил Мажанов. - С принципиальной точки зрения...

Но тут встала со скамейки и быстро приблизилась другая тень. С трепетом и ужасом узнал в ней Александров свою мать, свою обожаемую маму. Узнал по ее легкому, сухому кашлю, по мелкому стуку башмаков-недомерок.

- Иван Александрович, - сказала она, - вы спуститесь-ка вниз и подождите меня в прихожей.

- Дело в том, что... - сказал Мажанов и, слава богу. ушел.

- Алеша, мой Алешенька, - говорила мать. - когда же придет конец твоим глупым выходкам? Ну, убежал ты из Разумовского училища, осрамил меня на всю Москву, в газетах даже пропечатали. С тех пор как тебе стало четыре года, я покоя от тебя не знаю. В Зоологический сад лазил без билета, через пруд. Мокрого и грязного тебя ко мне привели за уши. Архиерею не хотел руку поцеловать, сказал, что воняет. А как еще ты князя Кудашева обидел. Смотрел, смотрел на него и брякнул: "Ты князь?" - "Я князь". - "Ты, должно быть, из Наровчата?" - "Да. откуда ты, свиненок, узнал?" - "Да просто: у тебя руки грязные". Легко ли мне было это перетерпеть. А кто извозчику под колеса попал? А кто...

Отношения между Александровым и его матерью были совсем необыкновенными. Они обожали друг друга (Алеша был последышем). Но одинаково, по-азиатски, были жестоки, упрямы и нетерпеливы в ссоре. Однако понимали друг друга на расстоянии.

- Ты все знаешь, мама?

- Все.

- Ну, а как же этот дурак?..

- Алеша!

- Как этот болван осмелился заподозрить меня во лжи или трусости?

- Алеша, мы не одни... Ведь капитан Яблукинский твой начальник!

- Да. А не ты ли мне говорила, что когда к нам приезжало начальство исправник, - то его сначала драли на конюшне, а потом поили водкой и совали ему сторублевку?

- Алеша, Алеша!

- Да. я Алеша... - И тут Александров вдруг умолк. Третья тень поднялась со скамейки и приблизилась к нему. Это был отец Михаил, учитель закона божьего и священник корпусной церкви, маленький, седенький, трогательно похожий на святого Николая-угодника. Александров вздрогнул.

- Дети мои, - сказал мягко отец Михаил. - вы, я вижу, друг с другом никогда не договоритесь. Ты помолчи, ерш ершович, а вы, Любовь Алексеевна, будьте
страница 5
Куприн А.И.   Юнкера