очарование той атмосферы всеобщей легкой влюбленности, которая всегда широко разливается на свадебных праздниках. Здесь есть такое чувство, что вот, на время, приоткрылась запечатанная дверь; запрещенное стало на глазах участников не только дозволенным, но и благословенным. Суровая тайна стала открытой, веселой, прелестной радостью. Нежный гашиш сладко одурманивал молодые души.

Александров не отходил от Оленьки, упрямо и ревниво ловя минуты, когда она освобождалась от очередного танцора. Он без ума был влюблен в нее и сам удивлялся, почему не замечал раньше, как глубоко и велико это чувство.

- Оленька, - сказал он. - Мне надо поговорить с вами по очень, по чрезвычайно нужному делу. Пойдемте вон в ту маленькую гостиную. На одну минутку.

- А разве нельзя сказать здесь? И что это за уединение вдвоем?

- Да ведь мы все равно будем у всех на глазах. Пожалуйста, Олечка!

- Во-первых, я вам вовсе не Олечка, а Ольга Николаевна. Ну, пойдемте, если уж вам так хочется. Только, наверно, это пустяки какие-нибудь, сказала она, садясь на маленький диванчик и обмахиваясь веером. - Ну, какое же у вас ко мне дело?

- Оленька, - сказал Александров дрожащим голосом, - может быть, вы помните те четыре слова, которые я сказал вам на балу в нашем училище.

- Какие четыре слова? Я что-то не помню.

- Позвольте напомнить... Мы тогда танцевали вальс, и я сказал: "Я люблю вас, Оля".

- Какая дерзость!

- А помните, что вы мне ответили?

- Тоже не помню. Вероятно, я вам ответила, что вы нехороший, испорченный мальчишка.

- Нет, не то. Вы мне ответили: "Ах, если бы я могла вам верить".

- Да, конечно, вам верить нельзя. Вы влюбляетесь каждый день. Вы ветрены и легкомысленны, как мотылек... И это-то и есть все то важное, что вы мне хотели передать?

- Нет, далеко не все. Я опять повторяю эти четыре заветные слова. А в доказательство того, что я вовсе не порхающий папильон, я скажу вам такую вещь, о которой не знают ни моя мать, ни мои сестры и никто из моих товарищей, словом, никто, никто во всем свете.

Ольга зажмурилась и затрясла своими темными блестящими кудряшками.

- А это не будет страшно?

- Ничуть, - серьезно ответил Александров. - Но уговор, Ольга Николаевна: раз я лишь одной вам открываю величайшую тайну, то покорно прошу вас, вы уж, пожалуйста, никому об этом не болтайте.

- Никому, никому! Но она, надеюсь, приличная, ваша тайна?

- Абсолютно. Я скажу даже, что она возвышенная...

- Ах, говорите, говорите скорей. Я вся трясусь от любопытства и нетерпения.

Ее правый глаз был освещен сбоку и сверху, и в нем, между зрачком и райком, горел и точно переливался светло-золотой живой блик. Александров засмотрелся на эту прелестную игру глаза и замолчал.

- Ну, что же? Я жду, - ласково сказала Ольга. Александров очнулся.

- Ну, вот... на днях, очень скоро... через неделю, через две... может быть, через месяц... появится на свет... будет напечатана в одном журнале... появится на свет моя сюита... мой рассказ. Я не знаю, как назвать... Прошу вас, Оля, пожелайте мне успеха. От этого рассказа, или как сказать?., эскиза, так многое зависит в будущем.

- Ах, от души, от всей души желаю вам удачи... - пылко отозвалась Ольга и погладила его руку. - Но только что же это такое? Сделаетесь вы известным автором и загордитесь. Будете вы уже не нашим милым, славным, добрым Алешей или просто юнкером Александровым, а станете называться "господин писатель", а мы станем глядеть на вас снизу вверх, раскрыв рты.

- Ах, Оля, Оля, не
страница 42
Куприн А.И.   Юнкера