себя несколько русских фраз. Царь держал себя более непринужденно. Будучи еще наследником, он командовал первым батальоном Преображенского полка и знал лично всех семеновских офицеров. Увидя в первый раз незнакомое лицо, он спросил у меня фамилию и, когда я назвал себя, проговорил:

- Вы не родственник московского Шостаковского?

- Я его сын, ваше императорское величество.

- Как здоровье вашего батюшки?

У меня от этого вопроса едва не подкосились ноги, хотя по существу в нем не было ничего чрезвычайного. О болезни отца писали все газеты. Кроме того, ввиду его ухода на покой, великая княгиня Елизавета Федоровна, принявшая после смерти Николая Николаевича покровительство над музыкально-драматическим училищем, только что исходатайствовала у царя необычайную для "неслужащего дворянина" награду - орден Владимира на шею: "За заслуги родному искусству". И на следующий год 21-го ноября та же самая программа повторилась вплоть до мельчайших подробностей, и на третий год тоже... Привычка рассеяла интерес: оставалось лишь впечатление утомления и натянутости.

Вечером в день полкового праздника в собрании сервировался парадный обед, на который из высшего начальства приглашались только лица, имевшие какую-либо связь с полком. Но идее это был семейный семеновский праздник. Но и он подчинялся скучнейшему традиционному церемониалу. Из года в год повторялись одни и те же официальные тосты, те же "ура!". После обеда та же попойка и "дивертисмент": хоры и оркестры цыган и румын и разливанное море шампанского. Отвратительной подробностью этих попоек было непристойное поведение "августейшего семеновца", великого князя Бориса Владимировича, каждый раз напивавшегося "в стельку". На обязанности дежурного по полку, который не имел права пить в этот день, было следить за "высочайшим гостем" и не допускать скандала. Пришлось эту роль выполнить как-то и мне. Должность отвратительная!.. Становилось скучно. Невольно вспоминалась Москва, где не только в художественной среде, но даже в мире купцов-меценатов ни одна встреча не походила на другую и где даже от выпившего иногда можно было услышать что-то интересное...

Но сверх монотонности придворных торжеств и полковой жизни имелся более важный мотив разочарования полковой жизнью. Я понимал, что за громким словом "лейб-гвардия" (по-русски "царские телохранители") не скрывается абсолютно ничего: действительными телохранителями царя были охранники и жандармы, которых та же гвардия презирала. Смущало меня и засилие великих князей на командных должностях. Пока был жив Александр III, он еще держал в строгости расплодившихся Романовых, но с воцарением слабовольного Николая великие князья взяли полную волю.

И самая военная карьера, которая никогда не казалась мне привлекательной, обернулась своей отрицательной стороной - все зависело от случая, каприза, интриги в придворных кругах. Даже авторитет Академии, о которой твердил отец, провалился в моих глазах, когда я узнал подноготную молниеносной карьеры, сделанной в генеральном штабе несколькими гвардейскими офицерами. Оставаться в строю казалось беспросветно скучным. Что и говорить, куда как лестно быть молодым полковником Семеновского полка. Ну, а дальше? К чему это ведет? Да и не глупо ли приплачивать из собственного кармана за честь служить в лейб-гвардии Семеновском полку? А приплачивать приходилось довольно много, невзирая на повышенное жалованье и на полугодовой оклад, который царь дарил ежегодно из своей шкатулки всем гвардейским офицерам к майскому параду.
страница 145
Куприн А.И.   Юнкера