несколько раз подряд поцеловала меня в лоб и щеки.

- Об тебе я больше всего думаю, мой родной. Только... видишь ли... не судьба нам вместе быть... вот что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь все так и вышло, как они сказали тогда. Значит, не хочет судьба нашего с тобой счастья... А если бы не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?

- Олеся, опять ты про свою судьбу? - воскликнул я нетерпеливо. - Не хочу я в нее верить... и не буду никогда верить!..

- Ох, нет, нет... не говори этого, - испуганно зашептала Олеся. - Я не за себя, за тебя боюсь, голубчик. Нет, лучше ты уж об этом и разговора не начинай совсем,

Напрасно я старался разубедить Олесю, напрасно рисовал перед ней картины безмятежного счастья, которому не помешают ни завистливая судьба, ни грубые, злые люди. Олеся только целовала мои руки и отрицательно качала головой.

- Нет... нет... нет... я знаю, я вижу, - твердила она настойчиво. Ничего нам, кроме горя, не будет... ничего... ничего...

Растерянный, сбитый с толку этим суеверным упорством, я наконец спросил:

- Но ведь, во всяком случае, ты дашь мне знать о дне отъезда?

Олеся задумалась. Вдруг слабая улыбка пробежала по ее губам.

- Я тебе на это скажу маленькую сказочку... Однажды волк бежал по лесу, увидел зайчика и говорит ему: "Заяц, а заяц, ведь я тебя съем!" Заяц стал проситься: "Помилуй меня, волк, мне еще жить хочется, у меня дома детки маленькие". Волк не соглашается. Тогда заяц говорит: "Ну, дай мне хоть три дня еще на свете пожить, а потом и съешь. Все же мне легче умирать будет". Дал ему волк эти три дня, не ест его, а только все стережет. Прошел один день, прошел другой, наконец и третий кончается. "Ну, теперь готовься, говорит волк, - сейчас я начну тебя есть". Тут мой заяц и заплакал горючими слезами: "Ах, зачем ты мне, волк, эти три дня подарил! Лучше бы ты сразу меня съел, как только увидел. А то я все три дня не жил, а только терзался!" Милый мой, ведь зайчик-то этот правду сказал. Как ты думаешь?

Я молчал, охваченный тоскливым предчувствием близкого одиночества. Олеся вдруг поднялась и присела на постели. Лицо ее стало сразу серьезным.

- Ваня, послушай... - произнесла она с расстановкой. - Скажи мне: покамест ты был со мною, был ли ты счастлив? Хорошо ли тебе было?

- Олеся! И ты еще спрашиваешь!

- Подожди... Жалел ли ты, что узнал меня? Думал ли ты о другой женщине, когда виделся со мною?

- Ни одного мгновения! Не только в твоем присутствии, но даже и оставшись один, я ни о ком, кроме тебя, не думал.

- Ревновал ли ты меня? Был ли ты когда-нибудь на меня недоволен? Не скучал ли ты со мною?

- Никогда, Олеся! Никогда!

Она положила обе руки мне на плечи и с невыразимой любовью поглядела в мои глаза.

- Так и знай же, мой дорогой, что никогда ты обо мне не вспомнишь дурно или со злом, - сказала она так убедительно, точно читала у меня в глазах будущее. - Как расстанемся мы с тобой, тяжело тебе в первое время будет, ох как тяжело... Плакать будешь, места себе не найдешь нигде. А потом все пройдет, все изгладится. И уж без горя ты будешь обо мне думать, а легко и радостно.

Она опять откинулась головой на подушки и прошептала ослабевшим голосом:

- А теперь поезжай, мой дорогой... Поезжай домой, голубчик... Устала я немножко. Подожди... поцелуй меня... Ты бабушки не бойся... она позволит. Позволишь ведь, бабушка?

- Да уж простись, простись как следует, - недовольно проворчала старуха. - Чего же передо мной таиться-то?.. Давно знаю...

- Поцелуй
страница 40