Господин Беневольский, честь и краса казанского
Парнаса, доныне занимался только изящной словесностью, и с таким успехом,
что стихи его печатались даже в "Сыне Отечества".
Беневольский (Полюбину). Помилуйте, вы меня в краску вводите вашей
похвалою.
Полюбин. В ней нет ничего лишнего.
Беневольский. Вы так думаете?
Полюбин. Присягнуть готов. (Саблину) И сверх того в "Вестнике Европы".
Беневольский. Пощадите скромность поэта.
Полюбин. И где бишь еще?
Беневольский. В "Музеуме". - Да перестаньте. Хоть это всё очень лестно,
но может показаться, что я самолюбив; а я ничьих похвал не ищу.
Саблин. И хорошо делаете. Кто вас так похвалит, как вы сами себя?
Полюбин. Везде рассыпаны счастливые опыты Евлампия Аристарховича
Беневольского: после этого подумай...
Саблин. Я об этом никогда ничего не думаю и сочинителей терпеть не
могу. (Беневольскому) Это до вас не касается.
Полюбин. Кроме, что сочинитель, господин Беневольский ужасный законник,
и метит вдаль. Я его уговаривал, а он почти согласен сделаться современем
государственным человеком.
Саблин. Чем чорт не шутит! - Так вы метите в министры? а?
Беневольский. Отчего ж не стремиться вслед за Сюллиями, за Кольбертами,
за Питтами, за боярином Матвеевым?
Саблин. Послушайте, подите-ка к нам, в полк, в юнкера. Смотри, пожалуй!
он еще дуется!.. Ведь я не виноват, что вас иначе не примут; мне бы,
напротив, во сто раз было веселее, кабы вы попали прямо в полковники: вы так
сухощавы, по всему судить, проживете недолго, скорей бы вакансия очистилась,
Беневольский (в сторону). Житель Виотии в Афинах! ни малейшего колорита
воспитания!
Саблин (Полюбину). Неужели ты полагаешь, что есть возможность этому
шуту жениться на Вариньке?
Полюбин. Э, братец! от твоего зятя всё возможно.
Саблин. Я за это в состоянии сказать ему дурака в глаза, хоть он и
думает, что вдвое меня умнее от того, что вдвое старее. Здесь неловко
говорить; идем завтракать на бульвар.
Полюбин. Пойдем.
Саблин. А ужо как вернемся, настроим хорошенько сестру, чтоб она мужа
на ум навела. Я, право, люблю тебя как душу, и Вариньку тоже, смерть
досадно, если она достанется этому уроду... Ха! ха! ха! как можно этаким
выродиться! Я бы сам себя на его месте обраковал и пристрелил.
(Беневольскому) Мы, сударь, оставляем вас одних: рассуждайте на досуге. Вот
вам, как Ивану Царевичу, три пути: на одном лошадь ваша будет сыта, а вы
голодны, - это наш полк; на другом и лошадь, коли она у вас есть, и сами вы
умрете с голоду, - это стихотворство; а на третьем и вы, и лошадь ваша, и за
вами еще куча людей и скотов будут сыты и жирны, - это статская служба. Во
всяком случае вы пойдете далеко; а мы, брат, пойдем к Бордерону, вели своей
коляске за собой ехать.


ЯВЛЕНИЕ 7

Беневольский (один). Ха! ха! ха! Какой сюжет для комедии богатый! Как
они смешны. Тот статский советник, в порядочных людях, и не читал ни "Сына
Отечества", ни "Музеума"; но, по крайней мере, видно, что ему это совестно,
больно: он мне после угождал взорами, речьми, нарочно, чтоб изгладить дурное
впечатление, которое надо мной сделало его невежество. А этот гусар, об
котором Виргилий говорит: Barbarus has segetes, {Варвар эти нивы...
(Вергилий. Эклога первая, ст. 70-71).} - еще храбрится своею
страница 6