сморщилось, точно от боли, а глаза стали огромными и потемнели.

- Я ничего не понимаю! - странно усмехаясь, молвила она. - Что такое утин? Зачем топор?

"Ага! - подумал Кожемякин, оживляясь, - и ты не всё знаешь!"

И стал объяснять, глядя в её недоумевающее лицо:

- Это - средство такое старинное...

- Топор - средство? - спросила она. - Господи, как нелепо! А - утин?

- Утин называется, когда поясница болит. Тут ещё голик нужен. Хворый человек ложится на порог, на спину ему кладут голик, которым в печи жар заметают, а по голику секут топором - не крепко - трижды три раза. И надобно, чтобы хворый по каждому третьему разу спрашивал: "Чего секёшь?" А знахарь ему: "Утин секу!" Тогда хворый обязан сказать заговор: "Секи утин крепче, да ещё гораздо, размети, голик, утин на двенадцать дорог, по двенадцатой ушёл бы он на весь мой век! Пресвятая Прасковея Пятница, пожалей болящие косточки!" А потом голик надо выбросить к подворотне, и хорошо, чтобы на заре кот обнюхал его.

Женщина приподнялась на стуле и оглянула комнату.

- Вы - что? - беспокойно спросил Матвей.

- Ничего.

- Может - не надо читать?

- Нет, пожалуйста! Но - послушайте, доктор у вас есть?

- Есть, как же! Старичок из военных, - пьёт только, а так - хороший...

- Читайте! - сказала она, склоняя голову.

- "Того же, Октября 6-го дня.

Сегодня актёрку хоронили, из тех, что представляют с разрешения начальства в пожарном сарае. Померла она ещё четвёртого дня, изойдя кровью от неизвестной причины, а говорят - от побоев. В покров была жива, я её видел, играла она благородную женщину, и было скучно сначала, а потом страшно стало, когда её воин, в пожарной каске из картона, за волосья схватил и, для вида, проколол ножом. Воин этот будто муж её и всё выл дико, а она высокая, худущая, и голос хриплый. Базунов на представлении всех рассмешил, крикнув ей: "А ты, сударыня, не кашляй, кашель я у себя дома ежедень слышу и гривенник за это - дорого!" У него сноха в чахотке. Актёрку несли мимо нас двое пожарных да два товарища её, а третий, муж будто, сзади шёл, с городовым, пьяный, вечную память неистово орал и плакал; будочник удерживал его, чтобы не безобразил, однако не мог. На кладбище не пустили, а велено зарыть около Мордовского городища, где Ключарёв и другие подобные закопаны". Всё.

- Вы хорошо делаете, записывая это, - медленно и вдумчиво сказала постоялка, - очень хорошо!

- Почему же? - спросил он. - Иногда перечитаешь это - скучно очень!

- Да? Только скучно? Не более?

"Чего она добивается?" - подумал Кожемякин и, не ответив, продолжал:

- "76-го году, Апреля 29-го дня.

На базаре неизвестного человека чиновник Быстрецов поймал, посадили в полицию, а он оттуда в ночь выбежал, теперь с утра ищут его, иные верхами поскакали, иные пеше ходят. Побили прохожего какого-то, оказалось не тот, кого надо. Базунов сказывал, что человек подослан поляками леса казённые жечь, были у него найдены зажигательные бумаги. Как убежал - нельзя понять, потому что когда его схватили, то одну руку из плеча вывернули. Толоконников хвастался и божился, что это он сам и вывёртывал. Ему в этом верить можно, зверь".

Женщина провела рукою по лицу, потом откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки.

- Нашли?

- Нет. Вам не скучно?

- Пожалуйста - читайте! - попросила она, закрыв глаза.

Кожемякин наклонился над тетрадью.

- Тут до 79 года домашнее всё идёт: насчёт Шакира, как его за Наталью били...

- Кто?

- Горожане. Про некоторых рабочих мысли
страница 96
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина