книжки нет у меня.

- Ну, напишите.

- Хорошо. Вам понравилось?

- Да, очень!

Она медленно сказала:

- Это написано Щербиной, - я очень любила его раньше, - давно, давно!

- Вы напишите, а я - в тетрадку себе вложу...

Присматриваясь к нему, она спросила шутливо:

- В тетрадку? Вы, может быть, сами пишете стихи?

- Нет, зачем же! Так это у меня, - скуки ради события разные записываю для памяти, - сознался он.

- Да-а? - вопросительно протянула она, и ему показалось, что глаза её стали больше. - Интересно! Вы не дадите мне прочесть ваши записки?

Её голос звучал необычно ласково, так она ещё никогда не говорила с ним; он осмелел и доверчиво сказал:

- Неловко будет, там всякое написано... А вы лучше сойдите ко мне в свободный ваш час, - я вам на выбор прочитаю...

Женщина задумчиво молчала, глядя куда-то мимо него, он следил за её глазами и, холодея, ожидал ответа.

- Что ж? Хорошо! - как-то вдруг и решительно сказала постоялка, выпрямившись. - Когда?

- Хоть сейчас!

- Ах вы, писатель! - тихо воскликнула она и тотчас же, другим голосом, словно рассердившись, спросила. - Вам сколько лет?

- Тридцать один... два...

- Неправда! Пятнадцать! - молвила постоялка опять по-новому. Матвей вздрогнул:

"Неужто - заигрывает?"

А она, проходя к двери, строго бросила:

- Я приду через час!

Он приказал Наталье ставить самовар, бросился в свою комнату, выхватил из шкафа две толстые тетради, хлопнул ими по столу и - решил, что нужно одеться по-праздничному.

...Вот уже прошёл один из длиннейших часов его жизни. Наталья, умильно улыбаясь и глядя вбок, давно поставила на стол кипящий самовар. Матвей сидел перед ним одетый в рубаху синего кашемира, вышитую монахинями золотистым шёлком, в тяжёлые шаровары французского плиса, с трудом натянул на ноги давно не ношенные лаковые сапоги и намазал волосы помадой. Пробовал повесить на грудь тяжёлые отцовы часы, но они не влезали в карман рубахи, а надеть жилет - не решился, в комнате было жарко. Сидел не шевелясь, стараясь не видеть своего лица, уродливо отражённого светлою медью, и напряжённо слушал, когда, наконец, застучат по лестнице её твёрдые шаги.

"Семнадцать минут... восемнадцать", - считал он, обиженно поглядывая на жёлтый циферблат стенных часов, огромный, как полная луна на восходе, и такой же мутно-зловещий.

Высокий ворот рубахи давил шею, сапоги жали пальцы и при каждом движении ног сухо скрипели.

На двадцать третьей минуте она открыла дверь - он встал встречу ей, покорно кланяясь.

А она, тихо подвигаясь к столу, оглянула его с ног до головы и спросила:

- Что это вы каким кучером нарядились?

Матвей сел, виновато заметив:

- И вы... в красной кофте...

- Что ж из этого следует?

- Я не знаю! - уныло сказал Кожемякин.

- Я тоже, - раздалось в ответ.

Но вдруг она упала на стул и - точно вспыхнула вся - звонко захохотала, вскинув голову, выгибая шею, вскрикивая сквозь смех:

- Ой, простите! Вы - ужасно смешной, - честное слово! Нестерпимо смешнущий!

Он был счастлив, качался на стуле, поглаживая ладонями плисовые свои колени, и, широко открыв рот, вторил ей басовитым грудным смешком.

- Ах, чудак вы! - говорила она, отирая слёзы; добрые глаза её смотрели грустно.

Дрожащей рукой он наливал чай, говоря с тихой радостью:

- Дикий, - тут все - дикие... а я, видно, особенно, - живу один и...

Между бровей её легла складка.

- Чай буду разливать я, а вы - читайте! - деловито сказала она. Матвей заметил перемену в лице и
страница 94
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина