наполняло страхом, внушая противоречивые мысли:

"Пусть уедет, бог с ней! Сын про царя поёт - родимый, голубчик - про царя! А мать - вон оно что! Куда теперь ехать ей? Нету здесь квартир, и были бы - не пустят её, - побить даже могут. Это - как раз!"

Вошла Наталья, весело спрашивая:

- Убирать самовар-от?

- Пошли Шакира скорее!..

И Шакир пришёл весёлый.

- Чего скалишь зубы-то? Сядь-ко...

Татарин сел, потряхивая головою и улыбаясь.

- Знаешь, - тихо заговорил Кожемякин, - за что она в Сибири-то была? Помнишь - царя убили? Она из этих людей...

Шакир отрицательно потряс головой.

- Нет, она четыр годы раньше Сибирям ехал...

И, не ожидая возражений хозяина, оживлённо продолжал:

- Борка всё знайт, ух какой мальчика! Хороший людя, - ух!

- Чем? - спросил Матвей, и не веря и радуясь.

- Ух, - всё, - очен!

- Да ты не ухай, - ты толком скажи!

Татарин махнул рукой и засмеялся, восклицая:

- Айда везде! Ему все людя хороша - ты, я - ему всё равной! Весёлый! Я говорю: барына, она говорит: нет барына, Евгень Петровна я! Я говорю Евгень всегда барына будит, а она говорит: а Наталья когда будит барына? Все барыны, вот как она! Смеял я, и Борка тоже, и она, - заплакал потом, вот как смешной!

- Смеётся она? - сомневаясь, осведомился Матвей.

- Сколки хошь! Голова дёрнул вверх, катай - айда!

Он шумно схлёбывал чай, обжигался, перехватывал блюдце с руки на руку, фыркал и всё говорил. Его оживление и ласковый блеск радостно удивлённых глаз спугнули страх Матвея.

- Что ж она говорила? - допытывался он.

- Всё! Ух, такой простой...

- Ну, бог с ней!--решил Кожемякин, облегчённо вздыхая. - Ты однако не говори, что она из этих!

- Зачем буду говорить? Кто мне верит?

- Дурному всяк поверит! Народ у нас злой, всё может быть. А кто она это дело не наше. Нам - одно: живи незаметно, как мы живём, вот вся задача!

Он долго внушал Шакиру нечто неясное и для самого себя; татарин сидел весь потный и хлопал веками, сгоняя сон с глаз своих. А в кухне, за ужином, о постоялке неустанно говорила Наталья, тоже довольная и заинтересованная ею и мальчиком.

- Такая умильная, такая ли уж великатная, ну - настоящая госпожа!

Матвей, всё более успокаиваясь, заметил:

- Эк вы, братцы, наголодались по человеке-то! Ничего не видя, а уж и то и сё! Однако ты, Наталья, не больно распускай язык на базаре-то и везде, - тут всё-таки полиция причастна...

И замолчали, вопросительно поглядывая друг на друга.

Дробно барабаня пальцами по столу, Кожемякин чувствовал, что в жизнь его вошло нечто загадочное и отстраниться от загадки этой некуда.

"Да и охоты нет отстраняться-то, - покорно подумал он. - Пускай будет что будет, - али не всё равно?"

И вспомнил, что Шакир в первый год жизни в доме у него умел смеяться легко и весело, как ребёнок, а потом - разучился: смех его стал звучать подавленно и неприятно, точно вой. А вот теперь - татарин снова смеётся, как прежде.

"Детей он любит, - когда они свиным ухом не дразнятся и камнями не лукают..."

Ночью, лёжа в постели, он слышал над головой мягкий шорох, тихие шаги, и это было приятно: раньше, бывало, на чердаке шуршали только мыши да ветер, влетая в разбитое слуховое окно, хлопал чем-то, чего-то искал. А зимою, тихими морозными ночами, когда в поле, глядя на город, завистливо и жалобно выли волки, чердак отзывался волчьему вою жутким сочувственным гудением, и под этот непонятный звук вспоминалось страшное: истекающая кровью Палага, разбитый параличом отец, Сазан,
страница 81
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина