Власьевна и Наталья звали его, слышал густое урчание многих голосов на дворе, оно напоминало ему жирные пятна в ушате с помоями. Хотелось выйти на пустырь, лечь в бурьян вверх лицом и смотреть на быстрый бег сизых туч, предвестниц осени, рождённых Ляховским болотом. Когда на дворе стало тихо и сгустившийся в бане сумрак возвестил приближение вечера, он слез с полка, вышел в сад и увидал Пушкаря, на скамье под яблоней: солдат, вытянув длинные ноги, упираясь руками в колени, громко икал, наклоня голову.

- Н-на, ты-таки сбежал от нищей-то братии! - заговорил он, прищурив глаза. - Пренебрёг? А Палага - меня не обманешь, нет! - не жилица, - забил её, бес... покойник! Он всё понимал, - как собака, примерно. Редкий он был! Он-то? Упокой, господи, душу эту! Главное ему, чтобы - баба! Я, брат, старый петух, завёл себе тоже курочку, а он - покажи! Показал. Раз, два и готово!

Матвей дотронулся до него и убедительно попросил:

- Давай, схороним её хорошенько, - без людей как-иибудь!

- Палагу? - воскликнул солдат, снова прищурив глаза. - Мы её само-лучше схороним! Рядышком с ним...

- Не надо бы рядом-то...

- Рядом! - орал солдат, очерчивая рукою широкий круг. - Пускай она его догонит на кругах загробных, вместе встанет с ним пред господом! Он ему задаст, красному бесу!..

- Не ругайся, нехорошо! - сказал Матвей.

Солдат посмотрел на него, покачал головой и пробормотал:

- Вя-вя-вя - вякают все, будто умные, а сами - дураки! Ну вас к бесам!

Пьянея всё более, он качался, и казалось, что вот сейчас ткнётся головой в землю и сломает свою тонкую шею. Но он вдруг легко и сразу поднял ноги, поглядел на них, засмеялся, положил на скамью и, вытянувшись, сказал:

Боле ничего...

"С ним жить мне!" - подумал юноша, оглядываясь.

К вечеру Палага лишилась памяти и на пятые сутки после похорон старика Кожемякина тихонько умерла.

Матвей уговорил солдата хоронить её без поминок. Пушкарь долго не соглашался на это, наконец уступил, послав в тюрьму три пуда мяса, три кренделей и триста яиц.

Зарыли её, как хотелось Матвею, далеко от могилы старого Кожемякина, в пустынном углу кладбища, около ограды, где густо росла жимолость, побегушка и тёмно-зелёный лопух. На девятый день Матвей сам выкосил вокруг могилы сорные травы, вырубил цепкие кусты и посадил на расчищенном месте пять молодых берёз: две в головах, за крестом, по одной с боков могилы и одну в ногах.

- Ну, брат, - говорил солдат Матвею ласково и строго, - вот и ты полный командир своей судьбы! Гляди в оба! Вот, примерно, новый дворник у нас, - эй, Шакир!

Откуда-то из-за угла степенно вышел молодой татарин, снял с головы подбитую лисьим мехом шапку, оскалил зубы и молча поклонился.

- Вот он, бес! - кричал солдат, одобрительно хлопая татарина по спине и повёртывая его перед хозяином, точно нового коня. - Литой. Чугунный. Ого-го!

Дворник ловко вертелся под его толчками, не сводя с Матвея серых, косо поставленных глаз, и посмеивался добродушным, умным смешком. В синей посконной рубахе ниже колен, белом фартуке, в чистых онучах и новых лаптях, в лиловой тюбетейке на круглой бритой голове, он вызывал впечатление чего-то нового, прочного и чистого. Его глаза смотрели серьёзно и весело, скуластое лицо красиво удлинялось тёмной рамой мягких волос, они росли от ушей к подбородку и соединялись на нём в курчавую, раздвоенную бороду, открывая твёрдо очерченные губы с подстриженными усами.

- Бульна хороша золдат! - говорил он, подмигивая на Пушкаря.

Матвей смущённо усмехался,
страница 47
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина