наблюдая сквозь ресницы. Тогда они стали говорить тише, Никон много и резко, бледный, растрёпанный, кусая усы, а Машенька изредка вставляла короткие слова, острые, как булавки, и глаза её точно выцвели.

Крадучись, улыбаясь и мигая, вошёл Ревякин, сел за стол и, вытирая мокрое лицо, шёпотом попросил:

- Дайте попить!

Поглядел правым глазом на постель.

- Спит?

- Что там? - спросила жена, подвигая к нему графин с квасом; он поднял графин, посмотрел его на свет и, усмехаясь, ответил:

- Чук! Полиция выгнала всех...

Все трое сидели за столом, одинаково положив локти на стол, и, переглядываясь, ворчали тихонько, наводя на хозяина страх и тоску.

"Господи! - думал он. - Вдруг и тут то же случится что..."

Ревякин вертел головой то в одну сторону, то в другую, и казалось, что у него две головы, обе одноглазые.

Машенька сказала, играя пальцами:

- Шкалику всё равно было - либо в петлю, либо в нищие...

"Среди каких людей я живу!" - подумал Кожемякин и застонал.

Подбежала Машенька, наклонилась к его лицу и ласково, испуганно спросила:

- Что - больно?

- Сердце...

Муж её тоже встал, сел в ногах больного и заговорил тихонько:

- У меня тоже сердце так иной раз сожмётся, словно и нет его. Тут надобно читать шестой псалом.

Он отвёл живой глаз в сторону и забубнил нараспев:

- "Помилуй мя, господи, яко истощён есмь, яко смятошася кости моя и душа моя смятеся" - голоса вечные, брат!

Кожемякин приподнялся, сел и грубо крикнул:

- Что ты - как над покойником!

А Машенька, махнув рукою на мужа, точно на шмеля, скучно сказала:

- Перестань-ко врать, смятоша-святоша! И сердце у тебя не болит, и псалмов ты не знаешь...

- Чук! - воскликнул Ревякин, отскакивая, примирительно вытянув руки и тряся лысой головой. - Кого я обижаю?

- Паяц! - внятно, но негромко сказала Машенька.

Никон застучал пальцами по столу, засвистел, она повела глазами в его сторону и вздохнула:

- Один - бога тревожит, другой - чертей высвистывает.

Ревякин туго натянул на голову шапку, потом, улыбаясь, предложил Никону:

- Идём?

Они исчезли. На дворе дробно шумел дождь, вздыхал ветер, скрипели деревья, хлопала калитка, Кожемякин прислушивался ко всему, как сквозь сон, вяло соображая:

"Будут меня допрашивать или нет?"

Машенька, расхаживая по комнате сложив руки на груди, осматривала всё и говорила:

- Пыли-то везде сколько! И уж как давно самовар заказан, а всё нет его. Плохо без бабы, Матвей Савельич?

Ему не хотелось отвечать, но он боялся, что молчание обидит её и она уйдёт.

- Неуютно.

- То-то же!

Самодовольный возглас женщины задел его.

- А и с вами - трудно.

- Чем?

Усмехаясь, она встала перед ним.

- Да вот, - сказал он смущённо, - как поглядишь на всё это, на семейных...

- А вы не глядите!

- Как это?

- Так, просто - не глядите да и всё.

Кухарка внесла самовар, женщина отошла к столу, хозяйски заметив:

- Вот и самовар грязный...

И, слово за словом, с побеждающей усмешечкой в тёмных глазах, обласканная мягким светом лампы, она начала плести какие-то спокойные узоры, желая отвести его в сторону от мыслей о Марфе, разогнать страх, тяжко осевший в его груди.

- Вам бы поискать вдову хорошую, молодую женщину, испытанную от плохого мужа, чтобы она оценила вас верной ценой. Такую найти - невелик бы труд: плохих-то мужей из десяти - девять, а десятый и хорош, да дурак!

Кожемякин немного обиделся.

- Значит - хороших вовсе нет?

- Не видала.

- А жён хороших -
страница 216
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина