покашливая:

- Мухи - это самое глупое, - видишь - не понимает она, не может...

Через час все были пьяны. Ревякин, обнимая размякшего Матвея Савельева, шептал ему на ухо:

- Я знаю, чем всё кончится, я, брат, имею слуг таких - мне всё известно вперёд за день! Есть такие голоса...

И, распуская половину лица в улыбку, неожиданно вскрикивал:

- Чук!

Толоконников, маленький и круглый, точно кожаный мяч, наклонив к лицу Матвея Савельева свою мордочку сытого кота, шевелил усами и таинственно рассказывал:

- Ты - слушай: пришёл со службы слободской один, Зосима Пушкарёв, а служил он на границах, н-ну, понял?

- Да?

- На границах, милый! И говорит он - завелись-де новые там люди, всё ходят они по ночам взад-вперёд и ходят туда-сюда, - неизвестно кто! И велено их ловить; ловят их, ловят, а они всё есть, всё больше их, да-а...

Кулугуров кричал:

- Шпионы! Это - к войне!

А Ревякин, хитро подмигивая всем, говорил:

- Ну, - не-ет! Это не к войне... Я знаю - к чему! Я голоса слышу...

И, закрыв разъединённые глаза, сладостно думал о чём-то.

Никон, отвалясь на спинку стула, щипал струны гитары, кусал усы и глядел в потолок, а Кожемякин, обнимая всех одним взглядом, смеялся тихонько, любуясь Никоном.

Вдруг кто-то встал в дверях и оглушительно крикнул:

- Посулов жену зарезал!..

Всё вокруг покачнулось, забилось, спуталось и поползло куда-то, увлекая с собою Кожемякина.

В его памяти навсегда осталось белое лицо Марфы, с приподнятыми бровями, как будто она, задумчиво и сонно прикрыв глаза, догадывалась о чём-то. Лежала она на полу, одна рука отброшена прочь, и ладонь открыта, а другая, сжатая в пухлый кулачок, застыла у подбородка. Мясник ударил её в печень, и, должно быть, она стояла в это время: кровь брызнула из раны, облила белую скатерть на столе сплошной тёмной полосой, дальше она лежала широкими красными кружками, а за столом, на полу, дождевыми каплями.

Кожемякин, прислонясь к стене, упорно разглядывая этот страшный рисунок, меловое лицо женщины и её точно за милостыней протянутую ладонь, стоял и, всхлипывая, говорил Никону:

- Где же он? Надо найти его! Как же это? Он ей сам велел...

- Молчи, - шептал Никон, толкая его в бок.

У лежанки, опираясь на неё руками, стоял, вздрагивая и дико вытаращив глаза, высокий рыжий парень лет двадцати, пьяный Кулугуров грозил кулаком ему и шептал:

- Что-о? Довёл ты, кобель, хозяина-то до дела, до Сибири, ага?

Вся комната, весь дом был наполнен шёпотами.

- Связать парня надо...

- Зеркало-то занавесьте.

Даже полицейские двигались тихонько и говорили вполголоса.

Никон сердито схватил руку Кожемякина, повёл его к двери, но на пороге явился какой-то мальчишка, крикнув: - Нашли, в хлеву, висит, задавился!

- Не ори! - густо сказал Кулугуров, протянув в сторону покойницы невероятно длинную руку.

Комната налилась тяжёлой тишиной, воздух из неё весь исчез, пол опустился, Кожемякин, охнув, схватил себя за грудь, за горло и полетел куда-то.

Очнулся он дома, у себя на постели, около него сидел Никон, а Машенька Ревякина стояла у стола, отжимая полотенце.

- Ну, вот, слава богу! - грубо и сердито говорил Никон. - Чего ж ты испугался? Не с тобой одним она путалась!

- Здесь вот двое любовников её, - вставила Машенька, вздохнув и подходя к постели.

- Не завидуй, Марья! - зло сказал Никон. - У неё Николка-приказчик постоянным был.

Кожемякину стало тяжко слушать, как они безжалостно говорят о покойнице и сводят свои счёты; он закрыл глаза,
страница 215
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина