столом, играя в карты с Никоном. Ни с кем не здороваясь, тяжело топая ногами, Кожемякин подошёл к столу, встал рядом с Посуловым и сказал приглушённым голосом:

- Здорово!

- Здравствуй, - ответил мясник, рассматривая карты. - Ты что - забыл, где я живу?

Он не взглянул на Кожемякина и говорил равнодушно, покачивая головой, озабоченно подняв веер карт к носу, точно нюхая их.

Кожемякин пододвинул ногою стул, грузно опустился на него и молчал, губы его тряслись. Он смотрел сбоку на Посулова, представляя, как ударит кулаком по этой сафьяновой, надутой щеке, по тяжёлому красному уху, и, предвкушая испуг, унижение мясника, дрожал весь мелкой злой дрожью.

- Ты что какой? - спросил Никон.

- Я? Я вот у него в гостях был! - глухо сказал Кожемякин. - У его жены, - хороша жена у тебя, Алексей Иванов!

Тогда Посулов привстал, опираясь рукою о спинку стула, вытянул шею и, мигая невидимыми глазами, хрипло переспросил:

- Жена? Что?

- Хороша! - злобно крикнул Кожемякин, ударив рукой по столу. - Эх ты, мясник...

Никон, бросив карты, вскочил на ноги. Пьянея со зла и уже ничего не видя, кроме тёмных и красных пятен, Кожемякин крикнул:

- А деньги я Сухобаеву отдал, ошибся ты, мошенник!

Посулов ударил его снизу вверх в правый бок, в печень, - задохнувшись, он упал на колени, но тотчас вскочил, открыв рот, бросился куда-то и очутился на стуле, прижатый Никоном.

- Пусти - дай я его! - хрипел Кожемякин.

- Стой! Убежал он!

Никон взял его под руку и быстро повёл, а он бормотал, задыхаясь:

- Бить её - не дам!

Потом в каком-то чулане, среди ящиков, Кожемякин, несколько успокоенный Никоном, наскоро рассказал, что случилось, гармонист выслушал его внимательно и, свистнув, засмеялся, говоря успокоительно:

- Во-он что! Сначала он меня всё подговаривал обыгрывать тебя, а деньги делить. Экой дурак, право! Даже смешно это!

И, пристально взглянув в глаза Кожемякину, строго спросил:

- Ну, а ты что развоевался? Позоришь себя на народе... Идём-ка, зальём им языки-то. Веселее гляди!

- Бить её побежал он? - спросил Кожемякин, уступая его толчкам.

- Ну - побьёт! Думаешь - она этого не стоит? Больно он тебя ударил?

- Прошло.

- Я ему и помешать не успел. Всё это надо погасить, - говорил Никон внушительно, - ты угости хорошенько всех, кто тут есть, они и забудут скандал, на даровщинку напившись. Надо соврать им чего-нибудь. В псалтыре сказано на такие случаи: "Коль ложь во спасение".

Его отношение к событию успокоило Кожемякина, он даже подумал:

"Зря всё это я сделал!"

В трактире сидели четверо: брат Никона, Кулугуров, Ревякин и Толоконников.

Никон сразу сделался весел, достал из-за стойки гитару и, пощипывая струны, зашумел:

- Эх, угощай, Кожемякин, топи душу, а то - вылетит! Купечество, - что губы надуло?

Подошёл Ревякин, хлопнул ладонями под носом Кожемякина и крикнул:

- Чук!

Весело засмеялся, а потом спросил;

- За что тебя Шкалик ударил?

- Э, - пренебрежительно махнув рукою, сказал Никон, - дурак он! Всё привязывался, денег взаём просил, а Кожемякин отказал ему, ну, вот!

Кулугуров поучительно говорил:

- Ты - слушай: Посулов человек не настоящий и тебе вовсе не пара, он жулик, а ты - прост, ты - детский человек...

- Не хочу я о нём помнить, - возбуждённо кричал Матвей Савельев. Обидел он меня, и - нет его больше!

Ревякин ловил мух, обрывал им крылья и гонял по тарелке, заботясь, чтобы муха делала правильный круг. Семён Маклаков недоверчиво следил за его усилиями и бормотал,
страница 214
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина