подумал и спросил:

- Сколько можете дать денег?

- Пятьдесят тысяч.

- Мало-с. У вас должно быть вдвое и даже больше-с. Давайте все!

- Боязно, - сказал Кожемякин, усмехаясь.

- Закладные выдам на землю, гостиницу, дом, векселя возьмите!

Снова сел и таким голосом, как будто дело было решено, заговорил:

- Извольте рассудить: Базунов городу не голова, толка от него никому нет и не будет, - в головы должен встать здесь - я-с!

Кожемякин засмеялся, любуясь его драчливым видом.

- Да, я! - не смутясь, повторил Сухобаев. - А вы мне в этом помогите красноречием вашим. Тогда - помимо того, что это всему городу явный будет выигрыш, - ваши деньги обеспечиваются солиднее, ежели я возведусь на эту должность, и всех планов ваших исполнение - в собственных ваших руках-с! Я - вам исполнитель и слуга, - желаете эдак? Игра - верная-с! Всех добрых дел и мыслей Матвея Савельева Кожемякина преемник Василий Сухобаев!

Вскочил и, побледнев, затрясся в возбуждении.

- В пять лет сроку переверну весь город-с! Соглашайтесь, и - помолимся богу!

- Нет, - сказал Кожемякин, - надобно подумать. Как же это - сразу?

Сухобаев поучительно сказал:

- Поверьте - всё доброе сразу делается, без дум! Потому что - ей-богу! - русский человек об одном только умеет думать: как бы и куда ему получше спрятаться от дела-с! Извините!

Когда он ушёл, Кожемякину показалось, что в комнате жарко, душно, а в груди у него выросло что-то новое и опасно качается из стороны в сторону, вызывая горькие мысли:

"Умру - расхватают всё зря! Духовную надо мне составить на город кому кроме? А составив духовную, подумаю и об этом. Ловок он, добьётся своего! Надо с ним осторожно, не то - ограбит. Хотя - всё едино, кто ограбит. А этот, пожалуй, всё сделает, как сказывал..."

В таких мыслях через несколько дней он пришёл к Марфе Посуловой и, размягчённый её ласками, удовлетворяя настойчивое желание поговорить с нею о деле, тяготившем его, сказал:

- А знаешь - я все свои деньги Сухобаеву отдаю на дела его. Мне они к чему? Один ведь я, помру - всё пропадёт, разграбят. Он обещает...

Марфа медленно приподнялась на постели, села и, закрыв лицо руками, вдруг тихонько завыла. Кожемякин спрыгнул на пол, схватил её за плечи, испуганный, удивлённый.

- Что ты? О чём?

Она не отвечала, растекаясь в слезах, и густо, по-волчьи тянула:

- Оу-у-у-у...

Рубашка спустилась с плеч её, большое белое тело вздрагивало, точно распухая, и между пальцев просачивалась влага обильных слёз.

- Да что ты? - шептал он, пытаясь отнять руки от её лица; она ткнула его локтем в грудь, яростно взвизгнув:

- Поди прочь!

Тяжело свалилась с постели, отвернулась в сторону и, одеваясь, проныла жалобно и тихо:

- Жулики вы, жулики!

Кожемякин тоже поспешно оделся, молча вышел из полутёмной, одною лампадой освещённой комнаты в зал, оглянулся ошеломлённый, чувствуя, что случилось что-то скверное. Вышла Марфа, накинув на голову шаль, спрятав в ней лицо, и злым голосом сказала:

- Что расселся? Ступай, говорю!

Он подошёл к ней, тихо спрашивая:

- Почему, Марфа, а? За что ты?

- Нечего тебе тут делать, - угрюмо ответила она, не глядя на него, откачнулась к стене, оперлась о неё широкой спиной и снова завыла, в явном страхе, отчаянно и приглушённо:

- Что мне теперь бу-удет!

Тогда Кожемякин сорвал с неё шаль, схватил за голову, сжал щёки ладонями и хрипло спросил, задыхаясь со зла и обиды:

- Алёшка - знал?

- Пусти, - упираясь в грудь ему мягкими руками, сердито крикнула
страница 212
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина