полной хрусталя и серебра, в углу.

Он уже хотел уйти, но в спальной завозились, распахнулась дверь, и на пороге явилась Машенька, в одной рубахе и босая, с графином в руке.

- Ой, господи, кто это? - тихонько крикнула она, схватясь за косяк, и тотчас над её плечом поднялась встрёпанная голова Никона, сердито сверкнули побелевшие глаза, он рванул женщину назад, плотно прикрыл дверь и - тоже босой, без пояса, с расстёгнутым воротом - пошёл на Кожемякина, точно крадучись, а подойдя вплоть, грозно спросил:

- Ты - что тут?

Оробев, сконфузясь, тот ответил:

- Я - в гости зашёл...

- Выбрал время! - крикнул Никон, двигая руками и плечами, раскачиваясь и свирепея.

Тогда Кожемякин, медленно отходя к двери, виновато сказал:

- Да разве я знал, что ты тут воюешь!

Никон мотнул головой, и сердитое выражение точно осыпалось с его лица.

- Что же мне, - угрюмо сказал он, -- надо было письмо тебе посылать: сегодня не приходи, я - тут?

- А мне как знать? - тихо сказал Кожемякин, выходя в прихожую.

- Стой! Садись, - остановил его Никон и, встряхивая кудрями, прошёлся по комнате, искоса оглядывая в зеркало сам себя и поправляя одежду. - Маша, кинь мне пояс и сапоги! Нет, не надо!

Снова остановился перед гостем, пристально взглянул в лицо ему, взглянул на себя в зеркало и вдруг - весело захохотал.

- Ну и - рожа у тебя, Матвей Савельев, да и у меня! Ох, господи!

Кожемякин, через силу усмехнувшись, сказал:

- Ещё бы те!..

Тогда Никон сел рядом с ним, ударил ладонью по колену и серьёзно заговорил:

- Ну - ладно, будет конфузиться-то: дело - житейское, было и - будет! Болтать не станешь?

- Будь надёжен!

- То-то. Помолчишь - спасибо скажу, распустишь язык - вредить буду.

И, снова оглянув Кожемякина, дружелюбно, тихо добавил:

- Ты бабу не обидишь, - верно?

- Конечно, - сказал Кожемякин, легко вздохнув, - какой я судья людям?

- Ну да! У тебя - совесть есть, я знаю!

Встал и, расправляя плечи, хозяйски крикнул:

- Вылезай, Марья, давай гостям чаю, что ли?

Она вышла румяная, полузакрыв томные глаза и по-девичьи прикрывая лицо локотком, гибкой, кошачьей походкой подошла к смущённому гостю, говоря тихо:

- Ой, стыдобушка какая...

Отворотясь в сторону, лукаво улыбаясь и опустив глаза, она протянула Кожемякину руку.

- Не осуди грешницу, Матвей Савельич!

Была она очень красива, и Кожемякин видел, что она сама знает это. Обрадованный тем, что всё обещает кончиться хорошо, без скандала, тронутый её простыми словами, увлечённый красотой, он встал пред нею, веско и серьёзно сказав:

- Не беспокойся, прошу, я сплетне не потатчик! И помню твою доброту ко мне.

Любуясь ею, Никон подталкивал её к дверям.

- Иди, иди, бесстыдница!..

Облизывая губы розовым языком и поигрывая статным телом, она пошла, сердито бросив Никону:

- А сам-то не бесстыдник?

Никон, нахмурясь, посмотрел вслед ей и зашагал по комнате, опустив голову.

- Так-то, Кожемякин, вот и застал ты меня в чужом гнезде...

Было в нём что-то незнакомое: мягкое, невесёлое и располагающее к нему.

- Не весьма осторожны вы, - сказал Матвей Савельев, качая головой.

- Виктор поехал в уезд, холсты скупать, кружева, у кухарки - тоже свои эдакие дела, да именинница она притом же, - задумчиво рассказывал Никон.

- Вдруг бы кто другой в моё место!

- Нехорошо было бы ему! - сказал Маклаков, мельком взглянув на гостя.

И, снова усевшись рядом с Кожемякиным, заговорил, оглядывая его с любопытством и мягкой улыбкой.

- Гляжу
страница 202
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина