слезоточивыми глазками, а потом, один на один, говорил Кожемякину, с горькой хрипотой в голосе и приглушённым смешком:

- Милый! Заросла наша речка гниючей травой, и не выплыть тебе на берег - запутаешься! Знаю я этот род человеческий! Сообрази - о чём думают? Всё хотят найти такое, вишь, ружьё, чтобы не только било птицу, а и жарило! Им бы не исподволь, а - сразу, не трудом, а - ударом, хвать башкой оземь и чтобы золото брызнуло! Один Сухобаев, может, гривенника стоит, а все другие - пятачок пучок! Ты их - брось, ты на молодых нажми, эти себя оправдают! Вон у меня Ванюшка, внук...

Слёзы текли из глаз его обильнее, голос становился мягче, слаще.

- Этот будет своей судьбе командиром! Он - с пяти годов темноты не боится, ночью куда хошь один пойдёт, и никакие жуки-буканы не страшны ему; поймает, крылышки оборвёт и говорит: "Теперь овца стала! Большая вырастет стричь будем!" Это я - шучу!

Он смеялся весёленьким стеклянным смешком и ускорял шаги, подпрыгивая на ходу, как пружинный.

Иногда - всё реже - Кожемякин садился за стол, открывал свою тетрадь и с удивлением видел, что ему нечего записывать о людях, не к чему прицепиться в них. Все они сливались в один большой серый ком, было в каждом из них что-то своё, особенное, но - неясное, неуловимое - оно не задевало души.

Душа его томилась желанием дружбы, откровенных бесед об этих людях, о всей жизни, а вокруг не было человека, с которым он мог бы говорить по душе.

Особенно смущал Кожемякина Посулов: он кружился около него коршуном, молча разглядывал и покрякивал, как бы поднимая никому не видимую тяжесть, - это внушало Кожемякину подозрение, и он сторонился мясника.

- Ты что ко мне не заходишь? - настойчиво спрашивал Шкалик, не глядя в глаза и посапывая. - Ты заходи, али я бесчестнее других? С меня знакомства начал, а не заходишь!

Однажды Кожемякин неохотно назначил день и час, когда зайдёт, пришёл, а Посулов сконфузился, надул щёки и, катаясь по комнате, виновато объявил:

- Экая, братец ты мой, жалость! Случилось тут дело у меня, должен я идти сейчас, ей богу! Уж ты - с Марфой посиди покуда, а? Я - скоро!

- Да не беспокойся, - уговаривал его Кожемякин, несколько удивлённый таким обилием слов.

- Как же, братец, а? Я, может, Никона Маклакова приведу, ты как терпишь его? Он весёлый.

И быстро ушёл, а дородная его супруга, лениво улыбаясь, пригласила гостя:

- Садитесь, пожалуйста!

Села против него, сложив руки под грудями, отчего груди вызывающе приподнялись, и, неотрывно разглядывая его лицо, улыбалась всё той же улыбкой, словно наклеенной на лицо её.

- Что это вы мало ходите куда? - спрашивал он, отводя глаза от неё.

- Да так, не охотница я.

- Отчего же?

- Одеваться надо, а не люблю я, когда затянута вся. На свадьбы я хожу.

- Мало свадеб эту зиму!

- Мало, - согласилась она, не выражая сожаления.

- Это всё из-за голода!

- Неужто? - равнодушно спросила женщина.

Он стал объяснять, почему голод в деревнях мешает жениться городским, а сам, поглядывая на неё, думал:

"Экой идолобес! Даже глядеть на неё зазорно".

Вдруг, перебив его речь на полуслове, она нудно спросила:

- А вот вы не женитесь - разве от голода? У вас денег много ведь?

- Боюсь я, - сказал Кожемякин шутливо.

- Чего же бояться тут? - как будто немного удивилась она, и в глазах её что-то дрогнуло.

- Вас, женщин...

Женщина покачнулась вперёд, её зрачки заметно сузились, и она протянула в нос:

- Ну-о-о? Расскажите, как же это, - чего же вы
страница 200
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина