прикрыла голубые глаза, точно засыпая.

- Пре-во-схо-дный? - сипло протянул Смагин, откладывая в сторону нож и вилку. - Как же это, братцы мои? А все говорят - он против царя-отечества, а?

- Мало ли что говорят! - воскликнула Машенька.

Кожемякина охватило незнакомое, никогда не испытанное, острое ощущение притока неведомой силы, вдруг одарившей его мысли ясностью и простотой. Никогда раньше он не чувствовал так определённо своё отчуждение, одиночество среди людей, и это толкнуло его к ним неодолимым порывом, он отклонился на спинку стула, уставил глаза в большое лицо Смагина и заговорил как мог внушительно и спокойно:

- Нет, Иван Андреич, неправда! Он и люди его толка - против глупости, злобы и жадности человечьей! Это люди - хорошие, да; им бы вот не пришло в голову позвать человека, чтобы незаметно подпоить да высмеять его; время своё они тратят не на игру в карты, на питьё да на еду, а на чтение добрых и полезных книг о несчастном нашем российском государстве и о жизни народа; в книгах же доказывается, отчего жизнь плоха и как составить её лучше...

Смагин надулся пузырём и сопел, Ревякин, подняв брови, изумлённо оскалил зелёные зубы, Базунов, быстро вытирая рот салфеткой, путал усы и бороду, - казалось, что он вскочит сейчас и убежит, - а Посулов, багровый до синевы на щеках, ощетинив кустики усов, шептал что-то женщинам, вертясь на стуле, как ведьма на помеле.

Кожемякин говорил тихо и убедительно:

- Бог требует от человека добра, а мы друг в друге только злого ищем и тем ещё обильней зло творим; указываем богу друг на друга пальцами и кричим: гляди, господи, какой грешник! Не издеваться бы нам, жителю над жителем, а посмотреть на все общим взглядом, дружелюбно подумать - так ли живём, нельзя ли лучше как? Я за тех людей не стою, будь мы умнее, живи лучше - они нам не надобны...

Когда он кончил свою речь, ему показалось, что все испуганы ею или сконфужены, тягостно, подавляюще молчат. Машенька, опустив голову над столом, гоняла вилкой по тарелке скользкий отварной гриб, Марфа не мигая смотрела куда-то перед собою, а жёны Базунова и Смагина - на мужей.

- М-да-а, - крякнув, начал Посулов, а Смагин, к великому удивлению Кожемякина, ударил по столу ребром ладони и заговорил новым, посвежевшим голосом:

- А верно, Матвей Савельев, верно, брат! Думать надо!

Базунов забормотал:

- Как сказать? Конечно, надо бы думать обо всем...

Взвился Ревякин, оглянул всех разными глазами и почти закричал:

- Я всё это думал, ей-богу! Машенька, - ведь думал я это самое?

Не поднимая головы, она ответила:

- Ты обо всём думаешь, кроме того, что надо.

Ревякин победоносно оглядел всех и крикнул, взмахнув руками:

- А всё оттого, что живём в атмосфере, без цивилизации...

Смагин, широко развалясь на стуле, тыкал рукою в воздух и говорил, всё более горячась:

- Народ - ослабел, неурожаи, голода пошли; лень, пьянство в деревнях! А мы - от них живём, от деревень. Начальства - много, а порядку нет!

- Начальства - много! - подтвердил Базунов, тяжело вздыхая.

И заговорили все сразу, не слушая, перебивая друг друга, многократно повторяя одно и то же слово и явно осторожничая друг пред другом: как бы не промахнуться, не сказать лишнего.

Кожемякин некоторое время чувствовал себя победителем; голова его приятно кружилась от успеха и вина, но когда он, дружелюбно приглашённый всеми в гости и сам всех пригласив к себе, вышел на улицу и под ногами у него захрустел снег - сердце охладело, сжалось в унынии, и невольно с
страница 198
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина