Ревякину. - Удовольствие - смех, со смехом не помолишься!

- Ну, а если я - в радости пред богом? - упорствовал Ревякин.

Шкалик, видимо не желая спора между своими и боясь возможных обид, крякал и, вытирая лысоватую бугристую голову, командовал, как на пожаре:

- Марфа, - угощай!

Она поднималась, вырастала над столом, почти касаясь самовара высокою грудью, и пела, немножко в нос:

- Дорогие гости, пожалуйте, не обессудьте!

Ревякин доказывал Смагину, помахивая длиной, костистой рукой:

- Лишь бы - с верой, а бог всё примет: был отшельник, ушёл с малых лет в леса, молитв никаких не знал и так говорил богу: "Ты - один, я - один, помилуй меня, господин!"

С женского конца стола неожиданно и свежо вступила в спор Машенька:

- Перепутал ты, Виктор: было их двое и молились они: "Двое - вас, двое - нас, помилуйте нас!"

- Это больше похоже на правду, - сказал Базунов, одобрительно кивнув женщине.

Но Смагин не уступает:

- Вовсе не похоже! Бог - один, а не два!

- Они не знали сколько! - крикнула Машенька.

- Должны знать, что - троица, чай, празднуют ей!

- Кто же в лесу празднует?

- В лесу-то? - краснея и тряся головой, воскликнул Смагин.

О чём бы ни заговорили - церковный староста тотчас же начинал оспаривать всех, немедленно вступал в беседу Ревякин, всё скручивалось в непонятный хаос, и через несколько минут Смагин обижался. Хозяин, не вмешиваясь в разговор, следил за ходом его и, чуть только голоса возвышались, - брал Смагина за локоть и вёл в угол комнаты, к столу с закусками, угрюмо и настойчиво говоря:

- Выпьем доморощенной!

Вздыхая и не спеша, за ними шёл Базунов, Ревякин стремительно подбегал к дамам, приглашая их разделить компанию, они, жеманясь, отказывались, комната наполнялась оживлённым шумом, смехом, шелестом юбок, звоном стекла, чавканьем и похвалами умелой хозяйке.

В одну из таких минут около Кожемякина очутилась бойкая Машенька, поглядывая в зеркало, она оправляла причёску, вертя змеиной головой, и вдруг он услыхал тихий шёпот:

- Не садитесь в карты со Шкаликом. Не спорьте со Смагиным - высмеять вас собрался.

И тотчас же громко спросила:

- А вы что же, Матвей Савельич, к столу-то?

Смущённый, обрадованный, он бормотал:

- Покорнейше благодарю! Не пожелаете ли со мной рюмочку?

- Отчего же нет?

Взяла его под руку и бойко повела к столу, а муж встретил их криком:

- Глядите - Машенька-то, отшельника-то!

Все улыбались, смеялись.

После выпивки снова начинался сторонний, надуманный разговор; Кожемякин слушал и удивлялся: почему они не говорят о своих делах, о городе, о несчастиях голодного года?

Наконец Посулов густо крякнул и сказал жене:

- Ну-ка, готовь!

Пышная Марфа позвала кухарку и вместе с нею стала выдвигать из комнаты чайный стол; дамы делали вид, что помогают в этом; качаясь, дребезжала посуда, и они вперебой кричали:

- Ах, тише, тише!

Машенька Ревякина, подскочив к Матвею Савельеву, игриво сказала ему:

- Вы - с нами! Непременно! Мужчин и так четверо, а у нас Марфенька не играет - слышите?

Не похоже на себя, как-то жалостно и тихо Посулов сказал ей, глядя в сторону:

- Экая ты! Чай - Виктора посадили бы с собой-то!

- Нет уж!

Посулов махнул рукой и угнетённо отошёл, а Машенька, подмигнув Кожемякину, шепнула:

- Видали?

Тронутый её защитой, он, повеселев, стал играть и один за другим сразу же поставил три ремиза, чем весьма понравился дамам.

Базуниха, выигрывая чаще всех, сладостно распустила толстые губы и удивлялась
страница 196
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина