монахи. Старец этот, действительно... Терпи, а - за что? Кривой говорит дерзко, а - будто подыгрывается и льстит..."

Тиунов отодвинул от себя недопитый стакан чая, спрашивая:

- Ко всенощной - пойдёте?

- Нет уж, не в тех мыслях я, - задумчиво ответил Матвей Савельев.

- И я не пойду.

Поглядел в небо, на реку и ещё куда-то сквозь Кожемякина, помолчал, прикрыв глаз, и предложил:

- А не хотите ли к рыбакам на ночевую съездить, версты за три вверх? Уху стерляжью знаменито варят...

- Можно! - согласился Кожемякин. - Мне, признаться сказать, охота компанию с вами продолжить...

- И мне, сударь мой!

Не торопясь, вышли на улицу, окрашенную пламенем вечерней зари.

Кожемякину всё более нравилось беседовать с этим человеком. Он чувствовал себя стоящим в уровень с кривым, не ниже его. Недоверие к Тиунову не исчезало, но отстранялось возрастающим интересом к его речам.

"Говорит тихо, а будто криком кричит", - снова вспомнилось давно пережитое впечатление.

Спустились, почти съехали на ногах вместе с песком к реке; под кормой пристани, над бортом синей лодки торчала большая курчавая седая голова.

- Назарыч, эй!

- Эй! Пришёл?

В лодке поднялся огромный, широкоплечий, краснорожий старик, подсунул лодку к берегу и, когда она ткнулась в песок, сказал, густо и дружески:

- Влезайте.

- Каков человек? - спросил Тиунов, усаживаясь и подмигивая Кожемякину на лодочника.

- Хорош! - согласился тот, мимолётно подумав: "Завезут куда, да и укокают..."

Старик, разбирая вёсла, улыбался воловьими глазами, говоря:

- Бабы это самое, - что хорош я, - очень понимают...

- Велик ты, Назарыч, грешник! - с ласковой насмешкой сказал Тиунов.

- И царь богу грешен.

Сидел Назарыч прямо, не качаясь, грёб не торопясь, силою одних рук, без шума, только скрипели уключины да журчала под носом лодки встревоженная вода и, разбегаясь от бортов, колебала тёмные отражения прибрежных зданий. Кожемякин чувствовал себя маленьким и оробевшим перед этим стариком. Плыли против течения, а ему казалось, что он ровными толчками опускается куда-то вниз. В лад с тихим плеском воды растекался неуёмный и точно посеребрённый насмешкою голос Тиунова.

- Вот он - красоты завидной, силы неутомимой человек, шестьдесят семь лет держит на плечах - не крякнет, и до ста доживёт, а жил не жалеючи себя, - верно, Назарыч?

- Да ведь так. Чего жалеть-то? Дана богом сила, стало быть, пользуйся ей...

- А вся сила потрачена зря, безо всякой охоты оставить в людях память о себе. А захоти он - был бы, при этой своей силе, великого дела заводчик, и людям кормилец, и сам богат...

Расслабленно поддаваясь толчкам лодки, Кожемякин качался, смотрел на острый череп Тиунова, на тёмное его лицо с беспокойным глазом, и думал:

"Экой неугомонный! И всё о богатстве. Жаден, видно".

Поучительно сказал:

- Богатство не спасает.

- Верно! - подтвердил рыбак. - Христос-от нищий был, рыбачил вон с апостолами...

- Нет, ежели человек не хоронит себя в деньгах, а вертит ими с разумом, это и ему честь и людям польза! Богатство нам надобно, - всего у нас много, а взяться нечем, и все живут плохо...

- Приехали, - сказал старик, разогнав лодку и выбросив её на песчаную отмель. Выскочил за борт, приподнял нос лодки, легко потянул её по сырому песку, а потом выпрямился и крепким голосом властно позвал:

- Николка-а!

Широко шагая, пошёл к землянке, прислонившейся под горой. Перед землянкой горел костёр, освещая чёрную дыру входа в неё, за высокой фигурой рыбака
страница 186
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина